Одна из старых работ. Сотрудник Центра помощи пропавшим и эксплуатируемым детям рассказывает о некоторых случаях, с которыми ему довелось столкнуться за годы работы.

Финал. ССЫЛКА НА ПЕРВУЮ ЧАСТЬ.

Тревор Пайн тяжело переживал смерть своей жены. Он всегда был образцом здоровья, несмотря на преклонный возраст, но после того, что случилось с его женой, казалось, он постарел на десятилетия за одну ночь. После похорон он не покидал территорию своего особняка и проводил те немногие деловые встречи, на которые ещё хватало сил, по телефону. Менее чем через три месяца после смерти жены он умер во сне от остановки сердца. Это не было неожиданностью. Довольно часто пожилые мужчины в долгих браках ненадолго переживают своих супруг.

Эдвард не проявлял ни малейшего интереса к семейному бизнесу. Он продал почти всё, включая контрольный пакет акций лесозаготовительной компании PineCo, которую он только что унаследовал, многонациональному конгломерату. Они выкупили совет директоров, уволили половину сотрудников и заменили весь менеджмент среднего звена своими людьми. Он даже продал обширное поместье семьи Пайн застройщику, который быстро превратил его в курортный отель. Практически единственное, что у него осталось, - небольшой охотничий домик, построенный его дедом в лесу, который он успел перестроить за эти годы. Кейко подозревала, что именно там должен быть спрятан труп Уинни, хотя не могла сказать наверняка. Её уволили, когда поместье было продано. Хотя она уехала, вышла замуж и завела семью, она всё равно все эти годы хранила извращенную тайну клана Пайн, пока не услышала, что в этом может быть замешан невинный ребенок. Хотя она понятия не имела, как это произошло, она знала, что наша неизвестная - их дочь, и не могла допустить, чтобы ужасы, оставившие шрам на её душе, продолжались.

Когда мы посадили её за решётку как соучастницу похищения и убийства, она казалась такой спокойной, как будто мы сняли с её шеи ярмо. Полагаю, мы с другими следователями чувствовали что-то подобное. Кажется, дело, несмотря ни на что, движется к завершению. Оставалось только найти Эдварда Пайна. Однако это было легче сказать, чем сделать. Он всегда был затворником, а за время, прошедшее после смерти отца, совсем пропал из поля зрения, вскоре после его участия в другом уголовном расследовании, правда, на этот раз в качестве жертвы.

После смерти отца Эдвард несколько месяцев прожил в городе. Он продолжал учиться в университете, хотя дела его там шли не очень хорошо, так как он часто прогуливал занятия, чтобы предаваться своим странным увлечениям. Однажды днем, как раз когда он возвращался домой после занятий, рядом с Эдвардом на пустой улице остановилась машина. Пассажир открыл окно и выпустил в него целый барабан из магнума калибра .357. Половина выстрелов прошла мимо. Из трех других пуль одна попала ему в правую ногу, другая - в правую часть груди, последняя - в левую часть лица, выбив глаз.

Никто не слышал звука выстрелов. Человек, позвонивший в службу спасения, продавец магазина в конце квартала, прибежал на крики агонии жертвы, прежде чем та потеряла сознание от потери крови.

Эдварда срочно доставили в больницу, где врачи смогли спасти ему жизнь. Установлено, что несостоявшимися убийцами Эдварда были двое мужчин по имени Лестер Коффан и Кэссиди Хьюинн. Обоим было около 20 лет, они были старыми школьными друзьями, вместе выросли в печально известном районе Торонто Риджент-Парк и уже были замешаны в нескольких мелких правонарушениях, в основном связанных с наркотиками. На следующий день после стрельбы патрульная машина попыталась остановить их на шоссе 401. Полицейские понятия не имели, кто они такие, и поначалу не заподозрили ничего плохого. Один из болтов, которыми крепился номерной знак автомобиля, просто открутился, и знак свисал с бампера. Однако, когда полицейские попытались остановить машину, она прибавила скорости, и им пришлось пуститься в погоню. Она продолжалась несколько часов и, наконец, завершилась на одинокой грунтовой дороге недалеко от Вудстока, когда у автомобиля подозреваемых закончилось топливо. Хьюинн вышел из машины и открыл огонь по своим преследователям из револьвера «магнум». Большинство его выстрелов не попало в цель, но один из офицеров был ранен в грудь. Он отделался переломом рёбер, но этот выстрел был бы смертельным, если бы не бронежилет. Его напарник отплатил стрелявшему той же монетой и парой выстрелов в сердце отправил Хьюинна, на котором, естественно, бронежилета не было, на тот свет. Коффан был взят под стражу. Хотя он сразу отказался от адвоката, баллистики вскоре сопоставили пули, извлеченные из тела Пайна, с револьвером его покойного друга, и Коффан предстал перед судом.

Он признал себя виновным в покушении на убийство, однако отказался сказать, почему он и его друг пытались убить Пайна. Хотя в его собственных финансовых документах не было ничего необычного, выяснилось, что его мать недавно получила на свой счет 50 000 долларов наличными, которые она потратила на покупку коттеджа в сельской местности, в котором планировала жить после выхода на пенсию. Так и не было установлено, откуда взялись эти деньги. Множество людей имело зуб на Эдварда Пайна и имело мотив для его убийства. Работники PineCo, потерявшие работу, друзья и семья Уинни, которые всё ещё винили Эдварда в её исчезновении и, возможно, даже в её смерти. Некоторые даже подозревали, что заказчиком мог быть бывший соперник Пайна, Джамал "Быстрая рука" Симс, ныне успешная рэп-звезда, поскольку выяснилось, что он и Коффан были в молодости соседями. Вряд ли теперь удастся установить истину. Коффан умер от передозировки наркотиков, будучи выпущенным под залог, за день до возобновления слушаний по его делу.

Пайн присутствовал на вынесении приговора Коффану. Зрелище было впечатляющим. Мужчина был явно накачан обезболивающими до предела. Я мельком видел видеозапись процесса. Это было бы забавно, если бы я не знал, каким чудовищем он был на самом деле. Он спотыкался, и несколько раз трость, которой он пользовался из-за травмы ноги, вырывалась из его руки, и он беспомощно валился наземь. Несмотря на трудности с ходьбой, он все же пытался несколько раз не к месту подняться со своего стула, и судебный пристав заставлял его опуститься обратно. Его показания представляли собой череду невнятных бормотаний, прерывавшихся странными, бессвязными обвинениями. Последней каплей стало то, что он потерял сознание на трибуне. Его голова упала и глухо ударилась о стойку, в результате чего стеклянный глаз выскочил из орбиты и покатился по полу. Затем он сполз со стула и стал ползать по полу в поисках глаза. Судья раздраженно приказал охранникам удалить этого недочеловека из зала суда, так как было ясно, что они не добьются от него никаких полезных показаний, и прервал заседание на сегодня.

Это было последнее появление Эдварда Пайна на публике. В то время много говорили о том, как низко пала семья Пайнов. Пять поколений, отделявших основателя лесозаготовительной компании Ноа Пайна, человека, который «сделал себя сам», прошедшего долгий путь от пехотинца, принимавшего участие в войне 1812 года, который воспользовался наградными деньгами, полученными за проявленную на поле боя храбрость, чтобы открыть свою лесопилку, и этого странного, бормочущего что-то невразумительное, дегенерата. Каждый его поступок разрушал распространенное заблуждение о том, что, согласно теории Дарвина, жизнь всегда будет двигаться в направлении какого-то абстрактного «прогресса», выставляя на посмешище не только прославленных предков, но и всё человечество в целом перед целым залом суда и объективами телекамер. Неудивительно, что кто-то мог хотеть его смерти. Оставалось только гадать, можно ли вообще в его случае говорить об убийстве. Видя его в таком состоянии, можно было подумать, а не было бы обвинение в жестоком обращении с животными более уместным.

Говорят, без наркотиков ему было бы ещё хуже. Каждый раз, когда он отказывался от них, то начинал безудержно кричать и плакать из-за потери глаза. Жалкое зрелище.

Полагаю, вы можете подумать, что я слишком суров в своих суждениях относительно этого человека. Да, он был мне крайне неприятен, хотя в то время я не знал, правдивы ли обвинения в его адрес, или нет. Но правда в том, что моя неприязнь не имела никакого отношения к преступлениям, в которых его обвиняли. Я ненавидел его за то, как он жил. За то, как он жил со своей болезнью. Я не испытываю симпатии к душевнобольным, которые позволяют своей болезни управлять ими.

У меня были свои проблемы с психическим здоровьем. Нет, я не буду о них говорить. Сегодня люди так помешаны на разговорах. Они убеждают себя в том, что разговоры помогают, но на самом деле это только отвлекает от дела. Мы живем в гротескной, кастрированной тени цивилизации, где большинство людей предпочитает говорить, а не действовать, предпочитают чувствовать, а не думать. Это соблазнительная вещь - делиться своими страданиями с другими. Я не раз наблюдал это в своей жизни и в своей работе. Это может стать катарсисом - открыться кому-то, но этот катарсис может подействовать, как наркотик. Мы становимся зависимыми от внимания и жалости других людей, поэтому мы продолжаем искать их, вместо того, чтобы приложить усилия для улучшения своей жизни. Иногда лучше страдать молча. Есть вещи, которые никого не касаются.

Теперь вы понимаете, почему я так ненавижу этого человека? Он не прилагал никаких усилий, чтобы контролировать себя. Жить как человек, сохраняя человеческое достоинство. Возможно, в этом отчасти виноваты его родители, но я убежден, что, если взрослый человек не может собрать волю в кулак и освободиться от вредоносного влияния, довлеющего над его жизнью, он заслуживает только лишь презрения. Наверное, поэтому мне нравится работать с детьми. Я хочу сделать всё, что в моих силах, чтобы никто больше не вырос такими «людьми».

Хотя после суда Эдвард Пайн уехал из города и пропал из поля зрения общества, мы обнаружили, что он всё еще иногда посещает «У Боба», придорожную заправку, совмещённую с небольшим магазином, чтобы купить различные товары первой необходимости. Мы также нашли карту с указанием местонахождения охотничьего домика семьи Пайн. Он располагался глубоко в уединенной части леса. Неудивительно, что предыдущие патрули пропустили его. Шерифу и его людям оставалось только отправиться туда и отвести Пайна на допрос, если, конечно, он не сбежал. Шериф попросил меня пойти с ним. Маленькая девочка упомянула, что там может быть ещё маленький мальчик, и это, если, конечно, было правдой, значительно повышало важность этого дела. Я согласился поехать с ними. Я чувствовал что-то вроде нездорового любопытства. Эдвард Пайн казался мне таким отталкивающим человеком. Я просто обязан был увидеть его своими глазами...

Нас было пятеро, и мы ехали на двух полицейских машинах. Я, шериф и сержант полиции по имени Одри - в главной машине, двое офицеров - в другой. Обычно вторая машина не нужна, чтобы просто доставить кого-то на допрос, но, учитывая историю психических заболеваний Пайна и вероятность того, что в хижине всё еще оставалось оружие, шериф не хотел рисковать.

По дороге мы перекинулись парой фраз. Шериф вручил мне пистолет «на всякий случай», но сказал, что, если начнётся стрельба, я должен вернуться к машинам и найти укрытие. Мы ещё раз обсудили план. Стук и скрежет, а также тряска, как в плохо отлаженном массажном кресле, дали понять, что мы съехали с асфальтированной дороги.

Наконец, грунтовая дорога тоже закончилась. Дальше можно было только идти пешком. Мы увидели машину Пайна, припаркованную у края дороги. Это был темно-синий седан. Когда-то дорогая модель, машина явно пришла в такой же упадок, как и семья, которой она принадлежала. Нижняя часть кузова, особенно в районе колесных ниш, была изъедена ржавчиной, лобовое стекло представляло собой паутину сколов и трещин, все колпаки, кроме одного, отсутствовали, а капот был сплошь заляпан птичьим дерьмом. Эти белые пятна и полосы придавали темному капоту цвета индиго вид звездного неба в ясную ночь в сельской местности. Прекрасная метафора, если бы это не выглядело так отвратительно.

Помимо плачевного состояния, в машине не было ничего подозрительного, и мы отправились в лес. Два офицера, ехавшие на другой машине, ушли вперед. Они должны были обойти вокруг хижины и убедиться, что все в безопасности, а мы направились к входной двери. Если бы мы увидели следы мальчика или что-то необычное, мы бы арестовали Пайна и обыскали его хижину. В противном случае мы должны были просто привезти его в участок. Казалось, шериф сомневался, что всё пройдёт гладко. Точнее, пожалуй, я уверен, что он был уверен, что всё НЕ пройдет гладко. Как он собирался объяснить приезд полиции на двух машинах человеку, которого, якобы, всего лишь хотели попросить ответить на пару вопросов в участке?

По мере того, как мы углублялись в лес, дурные предчувствия всё усиливались. В небе над головой с юга надвигались плотные облака, заслоняя солнце и лишая нас остатков света, проникавшего сквозь густой полог леса. Время было едва после полудня, но в лесу уже наступила ночь. Мы не издавали никаких звуков, кроме скрипа сапог по неровной земле. Я смутно слышал чуть в стороне звуки шагов двух других полицейских.

Пока мы шли, я время от времени оглядывался назад, наблюдая, как прореха в лесу, через которую мы пришли, сливается с деревьями. Не хотелось себе в этом признаваться, но я страшно боялся заблудиться. На земле не было никаких тропинок. Всё заросло лесными травами и мхом, тут и там виднелись камни и древесные корни, не было ни одного ровного места. Земля была такой неровной, что вскоре лодыжки начали ощутимо побаливать от усталости. Чтобы отыскать дорогу в густом лесу, мы использовали спутниковый телефон, оснащенный GPS. Несколько раз по пути наши сердца замирали, когда сигнал пропадал из-за ухудшающейся погоды, но затем Одри возился какое-то время с антенной, и это чудесным образом возвращало аппарат к жизни. Мы приближались к хижине, я уже начал смутно различать её за дальними деревьями, и тут всё пошло наперекосяк.

Напряженную тишину нашего путешествия нарушил леденящий кровь крик и выстрел. Шериф поднял рацию, чтобы вызвать других офицеров. Уже было очевидно, что всё пошло не по плану. Мы поспешили к их позиции, и застали там самое ужасное зрелище, какое я когда-либо видел.

Мы обнаружили, что один офицер, явно в шоке, с табельным оружием, все еще зажатым в дрожащей руке, стоит над двумя трупами. Одним из мертвецов был его напарник, кровь из его вскрытой сонной артерии стекала на заросшую мхом землю. Алые узоры на зелёном ковре казались злой пародией на цвета рождественских украшений. Мы бросились оказывать ему первую помощь, но было уже поздно. Вдобавок к ране, при падении он ударился головой о большой камень. Даже не истеки он кровью, удар, скорее всего, был бы смертельным.

А вот другой труп вызывал настоящую тревогу. Выстрел пришёлся точно в голову, пуля вошла в левый глаз и вышла со стороны затылка, разбрызгав мозговое вещество по стволу дерева. Полицейских обычно учат целиться в центр массы. Попасть в голову, как известно, очень сложно, если, конечно, в руках у вас нет, например, снайперской винтовки. Чистая удача, сказал он нам, пытаясь справиться с шоком. Всё произошло так быстро, что полицейский даже не успел понять, во что он стреляет. Он едва успел заметить своего противника, как тот, выронив оружие, уже упал на землю.

Неизвестная упоминала, что у неё где-то есть брат. Мы только что его нашли.

Мальчику было не больше 14 лет. Его залитое кровью лицо, с единственным застывшим глазом, безразлично смотрящим в никуда, было совсем ещё детским, с андрогинными чертами, на подбородке едва наметились первые волоски. Он был одет в серые шёлковые лохмотья, а в правой руке все еще сжимал самодельный шестопер, которым и убил полицейского, — это была длинная ручка от метлы с ножом, примотанным к одному из концов клейкой лентой. Уже этого было бы достаточно, чтобы потерять самообладание, но потом я присмотрелся к его рту.

Он был зашит.

Наверное, у меня случилось временное помутнение рассудка от увиденного. В тот момент я решил, что Эдвард Пайн, если он ещё здесь, не выйдет из этого леса живым. Это должно было закончиться, я решил это совершенно твёрдо. Больше не шло речи о соблюдении надлежащей процедуры задержания. Такие, как он, не должны существовать в этом мире.

Пока напарник убитого офицера оставался с рядом телами, дожидаясь подкрепления, остальные пошли вперед, к хижине. Мы рывком распахнули дверь, и на нас сразу же обрушился ужасающий запах плесени. Гнетущая атмосфера разложения, витавшая в этом месте, не стала для меня неожиданностью, но от этого не была более приятной. Помещение было плохо освещено, большинство лампочек перегорело, а окна были заколочены. Мы пошли вперёд, держа оружие наготове, опасаясь, что какой-нибудь новый ужас выскочит на нас из одного из узких коридоров, которых в хижине было больше, чем полагается простому охотничьему домику. С опаской я попробовал открыть одну из дверей. В комнате царила кромешная тьма. Я стал искать выключатель и, когда наконец нашел его, моим глазам открылась ещё одна кошмарная сцена. В дальнем конце комнаты копошилась огромная, отвратительная серая масса, колыхавшаяся, вздувавшаяся буграми и снова опадавшая.

Серая субстанция пульсировала и шевелилась, непрерывно меняя форму. Мои глаза еще не совсем адаптировались к свету, и сначала я не мог ясно разглядеть её. На мгновение мне показалось, что в этом ужасном облаке я вижу какое-то демоническое лицо, ухмыляющееся, насмехающееся надо мной. Разъяренный, я уже собирался открыть огонь, когда, наконец, понял, что это было на самом деле.

Мотыльки. Сотни мотыльков.

Сначала я не заметил этого, но в десяти футах от меня был экран, заменивший дальнюю стену. Теперь там был обустроен тёмный, затхлый вольер, добрых 20 футов длиной. Взрослые мотыльки тщетно бились об него, пытаясь добраться до источника света с другой стороны. Вдоль восточной стены располагалось множество маленьких закутков. Именно здесь содержались самки, другие пленницы, о которых говорила девочка.

И тут меня осенило. Женщины, операция...

Мешочницы.

Я понял, что Пайн пытался сделать со своей дочерью. То, что он уже сделал со своей женой. Я молился о том, чтобы моё предположение оказалось ошибочным, но уже тогда меня охватило ужасное, сосущее чувство уверенности. Когда работаешь в моей сфере, начинаешь ненавидеть свою правоту.

Я разыскал шерифа, чтобы рассказать ему о своей догадке. Он и Одри были в подвале. Он был еще более ветхим, чем остальные помещения, если такое вообще возможно. Обои обветшали и потрескались от влаги. Вдоль стен были установлены изъеденные термитами полки, на которых стояли ряды ржавых канистр с чистящими средствами и другими едкими составами, некоторые из которых выглядели так, будто к ним не прикасались десятилетиями. Углы были затянуты паутиной. Заляпанный грязью бетонный пол был покрыт выбоинами, а единственным источником света была едва светившая лампочка на голом проводе, свисавшая с потолка.

Лестница тревожно скрипела под ногами, когда я спускался вниз, чтобы встретиться с шерифом. Они с Одри осматривали груду картонных коробок, использовавшихся для хранения каких-то мелочей. Эмблемы на коробках казались совершенно неуместными в этой выгребной яме. Это был логотип компании по производству медикаментов. Я как раз собирался высказать шерифу свои подозрения, когда он остановил меня. Несмотря на солидный возраст, слух у него был острый, как у молодого, и он был уверен, что слышал какой-то шорох.

Осторожно, держа оружие наготове, мы пошли вперёд в поисках источника шума. Под лестницей находился небольшой чулан. Одри попытался открыть дверь и обнаружил, что она заперта или заблокирована, но удара ноги было достаточно, чтобы она распахнулась. Раздался звук ломающегося дерева, потрясённый вскрик, и тут мы, наконец, увидели его.

Эдвард Пайн. Он выглядел почти совсем как на видео, на котором я впервые его увидел. В его шевелюре появилась седина, кожа покрылась морщинами, и лицо украшала всклокоченная борода, но его невозможно было не узнать.

Все произошло так быстро, что я почти ничего не успел понять. На какое-то мгновение я встретился с ним взглядом, его глаза казались удивительно спокойными и добрыми, но он быстро отвёл их в сторону, будто не выдержал моего пристального внимания. Возможно, ему было стыдно за все те отвратительные деяния, что он совершил, возможно, его психическое расстройство не позволяло ему смотреть прямо в глаза. Несколько напряжённых секунд он просто стоял, глядя в пол, пока шериф кричал ему, чтобы он выходил с поднятыми руками. Пайн молчал. Когда мы двинулись к нему, он полез рукой в карман. Кто-то крикнул: «Пистолет!», и раздался выстрел.

Точно в голову. Мозги на стене. На этот раз попали в правый глаз. Интересно, с какой вероятностью это могло случиться?

Осматривая тело, мы обнаружили, что пистолет Пайна не был снят с предохранителя. Возможно, он просто об этом забыл, но мне кажется, что это не так. Думаю, в конце концов, даже он понял, насколько ужасные вещи совершил.

Как бы я хотел, чтобы на этом всё и закончилось. Но худшее было ещё впереди. Даже после того, как тело Пайна перестало дергаться, в комнате всё еще что-то шевелилось. Осмотревшись по сторонам, мы обнаружили под полкой в шкафу странный шёлковый мешок длиной чуть больше метра. Внутри что-то извивалось.

Мы все замерли на мгновение. Мы были в ужасе, особенно я, потому что уже догадался, что находится внутри. В конце концов, долг взял верх, и мы открыли сумку. Почти сразу наружу вырвалась такая мерзкая вонь, что её невозможно описать тому, кто никогда не чувствовал подобного запаха. Живые существа не должны так пахнуть. Если, конечно, можно назвать живым то, во что превратилась миссис Пайн.

За отсутствием конечностей игла капельницы была воткнута в вену на шее. Фактически, тело было лишено почти всех подвижных частей. Удалена была даже нижняя челюсть. Я не знаю, как ему это удалось, как выпускник медицинского колледжа смог совершить такой хирургический подвиг. Я не мог не отдать должное его мастерству, несмотря на всё моё отвращение.

Шериф мужественно попытался добежать до туалета, но его желудок взял верх, и без того грязный пол стал ещё грязнее. Остальные просто стояли в шоке, глядя на корчащуюся в агонии миссис Пайн. Её конечности, глаза, уши, нос, даже язык давно были удалены. Из всех доступных ей чувств оставалось одно лишь осязание. Она даже была не в состоянии понять, что её спасли.

Нет, не так. Спасти её было уже невозможно. Он сделал так, что, куда бы она ни пошла, она навсегда останется его пленницей.

Но, пожалуй, хуже всего было видеть её раздувшийся живот, в котором созревал очередной ребёнок этой твари...

С тех пор прошло несколько лет. Девочку отдали на попечение бабушке и дедушке, которые назвали её Кристиной. Они отправили её в дом, специализирующийся на уходе за одичавшими детьми и детьми, выросшими в условиях крайней изоляции. Её мать также находится в лечебном учреждении. Врачи думают, что она понимает, что теперь находится в безопасности, но судить об этом наверняка сложно. Третий ребенок Уинни родился на два месяца раньше срока и вскоре погиб. Кристина теперь - всё, что осталось от семьи Пайн, и, скорее всего, на ней история Пайнов закончится.

После пережитого мне предложили длительный отпуск, но я отказался. Я просто хотел жить дальше. Оглядываясь назад, могу сказать, что это был не самый мудрый поступок. Возможно, шрамы, оставленные тем делом на моей душе, не были бы такими глубокими, если бы я потратил тогда время на то, чтобы прийти в себя. Возможно, я бы не сделал того, что сделал...

Два месяца назад мне довелось работать с аутичным ребенком, у которого были симптомы, схожие с симптомами Эдварда Пайна. Он привел меня в ужас. Образы изуродованной семьи Пайна проносились в моей голове, и я не мог избавиться от мысли о том, что этот мальчик вырастет таким же. Боже, помоги мне, у него даже лицо было такое же.

Я не буду вдаваться в подробности, рассказывая о том, как я незаметно увел его от приёмных родителей. Не хочу подавать кому-то ненужных идей. Достаточно того, что я это сделал.

Он был так напуган, растерян и рассержен. На мгновение я подумал о том, чтобы отпустить его, но, черт возьми, воспоминания о том, что я видел в той хижине в лесу, о тех бедных, загубленных людях просто не давали мне покоя!

Крики и вопли перешли в слабеющее бульканье. Я положил тело в мешок для мусора, наполнил его камнями, чтобы сделать потяжелее, и бросил в озеро. Никто ничего не заподозрил, насколько я могу судить.

Думаю, теперь я понимаю, почему Эдвард Пайн решил покончить с жизнью именно так. Когда мне сказали, что ребенок пропал, я хотел закричать, что это я его убил. Я хотел освободиться от этого ужасного бремени. Но, конечно, я этого не сделал. Я притворялся шокированным и обеспокоенным, и сказал полиции, что сделаю всё возможное, чтобы помочь. Никто ничего не заподозрил. Я просто не смог заставить себя признаться.

С каждым днем чувство вины становилось все сильнее и сильнее. Я купил в хозяйственном магазине веревку и уже завязал петлю, но, конечно, так и не воспользовался ею. Каждый раз, когда я думаю, что готов ответить за содеянное, срабатывает инстинкт самосохранения, и я возвращаюсь к обычной жизни.

Я снова думаю о мотыльках. О животных вообще, на самом деле. Инстинкт. Он может побуждать нас к чему-то, но, в отличие от животных, мы не следуем его зову бездумно. Мы либо сопротивляемся и задаемся вопросом, к чему всё это приведёт, либо сдаемся и потом жалеем об этом. Чувствуют ли мотыльки что-нибудь к своим женщинам? Проливают ли они слезы, когда их возлюбленных разрывает изнутри, когда всходят семена, которые они посеяли? Возможно, именно поэтому они иногда слишком близко подлетают к пламени.

Теперь, когда я думаю об этом, возможно, что именно это и привлекало в них Пайна с самого начала. Он восхищался ими не за их предполагаемое женоненавистничество, а за то, что они решались на поступок, которого ему не хватило духу совершить.

Полететь к пламени и сгореть.

Одна из старых работ. Сотрудник Центра помощи пропавшим и эксплуатируемым детям рассказывает о некоторых случаях, с которыми ему довелось столкнуться за годы работы.

Автор: Elliot Avery. Мой перевод, вычитка: Sanyendis.

Оригинал можно прочитать здесь.

Когда я упоминаю в разговоре, что работаю в Международном центре помощи пропавшим и эксплуатируемым детям, большинство людей не знают, что ответить. Я их не виню.

Иметь дело с сексуальным насилием любого рода очень сложно. В случае с убийствами, по крайней мере, боль жертвы уже позади. В случае с насилием она никогда не заканчивается. Многие жертвы настолько духовно искалечены, что в конце концов сами становятся чудовищами и начинают цикл заново. Иногда я думаю, что для всех заинтересованных сторон было бы лучше просто избавить их от страданий, но, скорее всего, просто моя работа ожесточает сердце.

Когда в разговоре заходит об этом речь, я обычно просто отвечаю, что являюсь сотрудником МЦППЭД. Большинство людей довольствуются этим.

Иногда, однако, попадаются остряки, которые настаивают на продолжении и требуют подробностей. Часто я чувствую в их вопросах оттенок чего-то гораздо более глубокого и тёмного, чем просто болезненное любопытство. За этими людьми я стараюсь приглядывать, как бы ни была мне неприятна перспектива дальнейшего общения с ними.

Вопрос, который возникает чаще всего, обычно звучит примерно так: "Какой самый странный случай у вас был?". Ответ на него, я полагаю, зависит от вашего определения понятия "странный". Сколь бы отвратительны ни были случаи насилия над детьми, в большинстве своём, как я со временем понял, они удручающе банальны и сводятся к тому, что некий взрослый, которого, как правило, ребёнок хорошо знает и который является для него авторитетом, злоупотребляет детским доверием в своих извращённых целях.

Иногда это родитель или другой родственник, иногда учитель или друг семьи. Хотя об этом часто говорят в СМИ, в моей практике было всего два случая, связанных со священниками, хотя многие из моих коллег сталкивались с таким гораздо чаще. Думаю, часто бывает так, что люди становятся священниками в поисках облегчения, полагая, что вера освободит их от чудовищных желаний, и слишком поздно узнают, что звериные инстинкты всегда берут верх над стремлением к искуплению.

Тем не менее, я действительно могу привести несколько необычных, с моей точки зрения, историй, от нелепых до поистине ужасных.

Примером первой может служить случай, когда один знакомый пришел ко мне с проблемой. У него была несовершеннолетняя дочь, которая встречалась с мальчиком постарше (которого он весьма недолюбливал), и, поскольку он знал, где я работал, он хотел, чтобы я помог ему избавиться от этого молодого человека. Он нанял частного детектива (довольно дешёвого, он отнюдь не был обеспеченным человеком), который следил за его дочерью, пока она встречалась со своим парнем, пытаясь собрать доказательства для обвинения в изнасиловании, но они никогда не заходили дальше поцелуев. Однако было кое-что ещё. Как и многие пары, они часто ходили вместе поесть. Но проверка биографии этого мальчика заставляла по-новому взглянуть на это невинное занятие. Оказалось, он страдал тем, что, думаю, можно было назвать фетишем на полноту. Дочь моего знакомого была довольно пухленькой девушкой, и её парень, очевидно, получал какое-то извращённое удовольствие, наблюдая, как она переедает. Мужчина намеревался заявить, что частые обеды и ужины его дочери с этим странным молодым человеком равносильны половому акту, и у него есть законные основания для обвинения его в изнасиловании. Он хотел узнать моё мнение по этому поводу, прежде чем обращаться в суд.

Я ответил, что, хотя поведение мальчика может быть странным и даже отвратительным, в нём нет ничего откровенно противозаконного, и ему лучше не тратить время на суд. Он, конечно же, проигнорировал мой совет. Судья прекратил дело, а вся эта история только отдалила дочь от него.

Пара поженилась, когда девочка достигла совершеннолетия. Я видел их несколько раз, они живут в моём районе. Это очень красивая пара. Он, одетый, как вольный бродяга, в мешковатой, плохо сидящей одежде, украшенной логотипами рок-н-ролльных групп или стилизованными листьями марихуаны; и она, женщина рубенсовских форм, в трещащих по швам аляповато-готических нарядах. Много чёрного и фиолетового, повсюду рисунки паутины. Я считаю, ей очень идёт её стиль. Да и, в конце концов, у большинства арахнидов разница в размерах между самцами и самками довольно велика.

Да, если говорить о членистоногих, то мне вспоминается пример второго вида странных случаев, с которыми мне довелось столкнуться.

Нет, не просто пример. Возможно, это самая ужасная вещь, с которой я лично сталкивался в своей жизни. Это потрясло мою веру в человечество до самого основания.

Я воочию увидел полное уничтожение не только невинного ребёнка, но и всех остальных людей в её крошечном детском мире. Я увидел конечный результат упадка некогда выдающегося семейства и столкнулся лицом к лицу с самыми извращенными глубинами, до каких только может опуститься человек.

Все началось с того, что пара туристов в северном лесу нашла девочку. Она заползла в их палатку, пока они спали. Обнаружив её свернувшейся калачиком подле своих спальных мешков, они были шокированы. Вскоре девочку передали местным властям. Тогда-то меня и подключили к делу.

Надо сказать, я редко принимаю непосредственное участие в делах. Наш центр в основном занимается работой с информацией. Я, по сути, просто канцелярская крыса. Я редко лично общаюсь с местными правоохранительными органами. Причина, по которой меня вообще попросили заняться этим делом, заключалась в моём хорошем знании той местности.

Я родился в маленьком городке Уинстон, куда увезли девочку, и жил там до 19 лет. Это было довольно пасторальное место. Фермерские угодья на юге, деревья на севере. Все жители города были друзьями или, по крайней мере, знакомыми. Я чувствовал, что плохо вписываюсь в уклад их жизни. Я никогда не был особенно общительным, и жизнь там казалась мне невероятно утомительной. И всё же, хотя я никогда не переехал бы туда снова, сейчас, на заключительном этапе своей жизни, я нахожу, что мои редкие визиты туда служат мне долгожданной передышкой от шума, толпы и общей суматошной атмосферы большого города.

Местный шериф был другом моего отца. Увидев его без формы, вы бы ни за что не догадались о роде его деятельности. Это был пожилой джентльмен среднего роста и телосложения, с седыми моржовыми усами, который проводил свободное время в местной придорожной закусочной, с пинтой пива в одной руке и бильярдным кием в другой, рассказывая небылицы всем, кто готов был его слушать. Люди любили его. Однажды он позвонил мне на работу, чтобы сообщить о девочке, находящейся под их опекой, и спросил, не могу ли я сам приехать посмотреть на неё, поскольку он не знал, что о ней сказать.

Когда девочку привезли, она была немного не в себе, но с виду почти не имела признаков запущенности. Хотя она была небольшого роста, казалось, что её хорошо кормили, а волосы цвета меди были удивительно ухоженными для человека, который провел в лесу неопределенное количество времени. Её возраст оценивался между девятью и двенадцатью годами. Менструация у неё началась совсем недавно, и когда её нашли, на внутренней стороне бедер и других соответствующих частях тела была засохшая кровь. На ней не было ничего, кроме простых белых шёлковых трусиков. Одна вещь, которая выделялась в ней, заключалась в том, что её руки и ноги, хотя и были стройными, росли, очевидно, быстрее, чем остальные части тела, и по размеру почти соответствовали взрослому человеку, из-за чего казались дико непропорциональны по отношению к её маленькому телу.

Однако, когда у меня появилась возможность поговорить с ребёнком, я увидел, что с ней сделали что-то ужасное. Насколько я мог судить, сексуального насилия не было, но это было практически единственным проявлением милосердия к этому несчастному ребёнку.

Дети, если воспользоваться избитой аналогией, подобны цветам. Если с самого начала не ухаживать за ними правильно, то после определенного момента они никогда не смогут вырасти должным образом. Этот ребенок был тем семенем, которое никогда не сможет прорасти, обречённым, в лучшем случае, на жизнь в детском доме.

Если у неё и было имя, никто не удосужился сказать ей его. Её знание языка было рудиментарным, оно было получено от человека, который намеренно не пытался её учить.

Этот человек, который мог быть, а мог и не быть её отцом, как я понял из её неразборчивых, бессвязных ответов, которые она давала на мои вопросы, держал её в запертой комнате в хижине где-то в лесу. Он регулярно кормил её, давал ей шелковую одежду для носки, ванну для купания и периодически менял старомодный горшок, который ей ставили для отправления естественных потребностей, но, по-видимому, больше ничего не делал.

Она упоминала о том, что как-то пыталась убежать, но говорила слишком бессвязно, чтобы можно было узнать подробности. По её словам, была еще одна комната, в которой было много таких же комнат, как её, но гораздо меньше. В них были другие заключенные, такие же, как она. Крошечные пленники. В той комнате были и другие вещи, которые, как она вспомнила, могли подниматься и «оставались наверху». Эти вещи, чем бы они ни были, испугали её, и когда она закричала, её обнаружили и вернули в комнату, очевидно, без дальнейших репрессий.

Из её показаний я также понял, что у неё был, по крайней мере, один брат, но он, очевидно, имел большую степень свободы, чем она. Она мало что знала о нём, только то, что он был там.

Поворотный момент, который привел её к мыслям о побеге, наступил, когда у неё начались месячные. Как она это описала: «Вышло красное. Было больно». Когда её похититель обнаружил это, он на мгновение вышел из комнаты, а затем вернулся с какими-то инструментами и несколькими острыми предметами. Она не понимала, что происходит, но испугалась. В порыве ужаса она дотянулась до испачканного кровью ночного горшка, разбила его о голову негодяя и выбежала в дверь, которую он оставил открытой. Она покинула хижину и не останавливалась, пока не вышла к лагерю, где её и обнаружили.

Это было все, чего я смог от неё добиться. Это был странный, печальный опыт. Когда я закончил, она взяла мелки и бумагу, которые ей дали, и вернулась к тому, чем занималась до того, как мы начали разговаривать: рисованию примитивных картинок, которые, как мне тогда показалось, были попытками изобразить бабочек.

Шериф правильно поступил, позвонив мне. Он не имел ни малейшего представления о том, что делать дальше с этим делом, как и я сам. Я знал о случаях, когда детей воспитывали в почти полной изоляции, но то, что произошло перед её побегом, меня озадачило. Похоже, что человек, державший её в плену, пытался сделать ей операцию, когда она сбежала. Но с какой целью? И почему нужно было дожидаться начала менструации? Может быть, он собирался сделать женское обрезание (или какую-то иную калечащую операцию на женских половых органах, в зависимости от степени культурного релятивизма, которому подвержен тот человек)? Хотя я и предположил, что дело могло быть именно в этом, поскольку женское обрезание делают именно во время раннего полового созревания, скорее всего, это было маловероятно. Такая практика обычно распространена среди некоторых народностей Африки и на Ближнем Востоке, в то время как мучителем этой голубоглазой девочки с кожей, белой, как молоко, был, скорее всего, её отец. Казалось, единственная возможность заключалась в том, что он похитил её откуда-то, но не было никаких записей о пропаже ребенка, подходившего под её описание. Девочка ничего не помнила о своей матери. Я подозревал, что она даже не знала, что такое мать.

Еще одна вещь, которая меня озадачила, это загадочное упоминание о крошечных комнатах и других заключенных в них. Очевидно, они не были людьми, но девочка оказалась не в силах сформулировать, что же это такое на самом деле.

В конце концов, я не смог ничем помочь шерифу. Все, что я мог сказать, это то, что ему следует попросить людей прочесать лес и попытаться найти хижину, из которой сбежала девочка, чтобы привлечь к ответственности её зловещего обитателя (хотя он, скорее всего, подозревал, что мы будем искать его, и уже наверняка покинул это место), а также как можно скорее передать ребенка в приемную семью, что он и так собирался сделать. Тем не менее, он похвалил меня за то, что я смог заставить ребенка рассказать свою историю, поскольку его людям было трудно наладить с ней контакт.

Я провел ночь в доме моего детства. Я планировал снять комнату в мотеле, но мои родители настояли на этом. Моя старая комната уже давно превратилась в витрину. Мой отец - заядлый коллекционер военного антиквариата. Гвоздь его коллекции - левый ботинок, в который был обут Генрих Гиммлер, когда он раскусил капсулу с цианидом. Я остановился в комнате моей младшей сестры. Она недавно поступила в колледж и снимала квартиру вместе с подругой.

Мой отец, бывший охранник, недавно вышел на пенсию. Последние 15 лет перед этим он проработал в местном банке, откуда его уволили, когда его бывший работодатель, лесозаготовительная компания PineCo, была продана какому-то транснациональному конгломерату. Сейчас он занимался самыми разными вещами, а в данный момент переносил на компьютер свою коллекцию домашних фильмов. Нелёгкая задача, учитывая, что видеокамера, на которую они были сняты, была получена в подарок на свадьбу и была далеко не новой, ведь они с мамой поженились в конце 1970-х.

Мой отец трудился над этим до поздней ночи, и мои попытки заснуть часто прерывались его пустыми ругательствами в адрес новомодной техники, с которой он пытался найти общий язык. Это, а ещё плакаты моей младшей сестры, с которых из разных уголков комнаты на меня пялились разрисованные, как живые мертвецы, так называемые «музыканты», так и не дало мне хорошо выспаться в мою первую ночь в городе. Около часа ночи, мучимый бессонницей, я спустился вниз, чтобы спросить отца, не нужна ли ему помощь. Он отмахнулся, сказав, что наконец-то разобрался с тем, как правильно загружать видео, и теперь остаётся только подавать кассеты и слегка редактировать результат. В качестве доказательства он запустил одно из видео на экране компьютера. Качество записи оставляло желать лучшего, но, скорее всего, это была вина исходной плёнки, а не компьютера. Что-то на видео привлекло мое внимание.

Это была запись со свадебного приема более чем десятилетней давности. Торжественное мероприятие проходило в бальном зале роскошного отеля в ближайшем городке. В то время о свадьбе говорили во всём городе, хотя в юности я никогда не обращал особого внимания на такие вещи и имел лишь смутное представление о происходящем. Женихом был Эдвард Пайн, сын Тревора Пайна, который в то время был владельцем компании PineCo и начальником моих родителей. Мои родители познакомились, когда оба работали в PineCo: отец - в службе безопасности, мать - личным секретарем управляющего лесопилкой. Ни один из них не работал непосредственно на самого Пайна, поэтому мне показалось немного странным, что их пригласили на свадьбу его сына. Мой отец объяснил, что семья Пайн направила открытое приглашение всем своим сотрудникам, скорее всего, чтобы список гостей казался длиннее. Младший Пайн был затворником, у него было мало друзей, если они вообще у него были. Не может быть, чтобы мероприятие, проводимое такой известной семьей, было малолюдным.

Увидев его на видео, я смог понять, почему у Эдварда Пайна было так мало друзей. Его сложно было назвать красавцем. В его внешности не было ничего исключительного привлекательного, или, напротив, отвратительного. Но казалось, что в выражении его бледного, слегка вытянутого лица было что-то не то. Язык его тела выражал волнение, он часто почёсывал свою копну нечёсаных каштановых волос крупной, но немного женственной рукой, когда, по-видимому, полагал, что на него никто не смотрит. Его манера речи тоже была необычной. Когда он вставал, чтобы произнести речь, было ясно, что все фразы были заготовлены заранее, так как с гостями он говорил так, будто английский не был его родным языком.

Я заметил, что он выглядит странновато, и отец со мной согласился. Он слышал много историй о младшем Пайне и обо всех неприятностях, которые он доставлял семье. Ходили слухи, что школа-интернат, в которой он провел большую часть своих подростковых лет, на самом деле была исправительной или психиатрической лечебницей. Большинство людей сходились во мнении, что его жена вышла за него замуж только для того, чтобы заполучить семейное состояние.

Однако моё внимание привлекла именно невеста. Точнее, то, что она сказала.

Это произошло в момент свадебного банкета, когда счастливая пара рассказывала гостям о своём знакомстве. Уиннифред, как звали невесту, упомянула, что всегда стеснялась размера своих рук и ног. В детстве её всегда дразнили за это, и у нее даже развился комплекс по этому поводу. Она сказала, что поняла, что Эдвард - тот самый мужчина, который ей нужен, когда на первом свидании он сказал ей, что у неё красивые руки. Я понимаю, почему она смущалась. Её руки были довольно крупными.

И тут меня осенило.

У той девочки в полицейском участке тоже были большие руки и ноги. А когда я присмотрелся к невесте на видео, я увидел и другие признаки сходства. Её волосы были того же цвета - золотисто-коричневые, блестящие, как только что отчеканенные копейки. У неё был такой же молочный цвет кожи. Форма её лица, узкие плечи, я думаю, даже глаза были того же цвета, хотя об этом было сложно судить, учитывая сомнительное качество отснятого материала.

Мне казалось, что я смотрю на женщину, в которую могла бы превратиться эта маленькая девочка.

Я не был хорошо знаком с кланом Пайнов, поэтому спросил отца, не знает ли он, были ли у Эдварда и Уинни дети. Он ответил, что нет. Они были вместе всего два года, прежде чем она ушла от него, и с тех пор о ней никто ничего не слышал.

На следующий день я сказал шерифу о своих подозрениях, о том, что наша юная Джейн Доу (прим.: «Джон Доу» или «Джейн Доу» условно называют пациентов, чьё имя по каким-то причинам неизвестно). может быть как-то связана с бывшей миссис Пайн. Он сказал, что теперь, когда я упомянул об этом, он действительно видит сходство. Было бы очень удачно, будь это так, сказал он мне, поскольку эта женщина пропала более десяти лет назад.

Ее сестра, виолончелистка симфонического оркестра Торонто, заявила о её пропаже осенью 1998 года. За неделю до этого Уинни позвонила сестре, сообщив о своём намерении уйти от мужа и приехать к ней в город, пока она не решит, что делать дальше. Когда прошла неделя и от Уинни не было ни весточки, сестра сообщила в полицию. Конечно, подозревали, что Эдвард убил её, но доказать ничего так и не смогли. Тело не было найдено, и, в конце концов, дело замяли.

Я решил просмотреть документы по этому делу. Я начал с биографии жертвы.

Уиннифред "Уинни" Роквелл родилась в Монреале в 1978 году. Семья Роквеллов (не имеющих никакого отношения к отталкивающе слащавому американскому художнику) была ничем не примечательной семьей рабочего класса. Её мать работала официанткой в кафе, отец был механиком в местной автобусной службе, а старшая сестра уехала на запад в Университет Торонто на музыкальную стипендию через год после рождения Уинни. Однако в середине 1980-х годов всё изменилось. Её отец вложил несколько сотен долларов в компанию по разработке компьютерного программного обеспечения, которую основал его старый школьный друг. Эта компания вскоре стала довольно успешной, разрабатывая программное обеспечение для развивающегося рынка домашних компьютеров, и в течение нескольких лет инвестиции мистера Роквелла значительно выросли. С помощью хорошего биржевого брокера ему удалось превратить это богатство в небольшое состояние, и к 1990 году он уволился из службы общественного транспорта, чтобы сделать карьеру в сфере финансов.

Уинни, однако, плохо приспособилась к переменам в образе жизни в своей семье. В возрасте 10 лет её забрали из государственной школы и определили в элитную частную академию. Девочка была очень недовольна этим, поскольку в старой школе у неё было много друзей, а так называемая элита, населявшая новую школу, в основном плохо думала о "нуворишах", таких, как её семья. Она часто ввязывалась в драки и была исключена из нескольких школ. Большую часть своих школьных лет Уинни провела в Академии Грейрок, изолированной английской школе-интернате на севере Альберты, которая приобрела репутацию школы для богатых семей с проблемными детьми.

Именно здесь она встретила своего будущего мужа.

Вскоре после окончания школы они поженились. По общему мнению, этот брак не был счастливым. С каждым месяцем Уинни проводила всё меньше времени с мужем в семейном поместье и все чаще ездила в город, чтобы покупать в бутиках экстравагантную новую одежду, а затем пить и танцевать ночи напролет в самых модных клубах с друзьями, многие из которых были мужчинами. Всё это, разумеется, за счет мужа (точнее, его знаменитой семьи).

За три месяца до исчезновения Уинни она ввязалась в жестокую драку в одном из элитных ресторанов в центре города с участием её мужа и человека по имени Джамал Симмс, мелкого рэп-музыканта, более известного под сценическим псевдонимом "Быстрая рука" (прим.: «Hi-Rof»), который, как мне сказали, был отсылкой к термину, обозначающему скорострельность оружия (прим.: «High Rate of Fire»).

Мистер Роф угощал миссис Пайн обедом на террасе, когда её муж, приехавший в город, чтобы купить товары для своего хобби - разведения экзотических насекомых, увидел их вместе. Началась драка, в результате которой все трое были в синяках и в крови, нуждались в восстановительной стоматологии и оказались, в конце концов, в местном полицейском участке. Обвинения так и не были предъявлены благодаря вмешательству Пайна Старшего, который якобы заплатил рэперу некоторую сумму денег и свёл его со знакомым в звукозаписывающей индустрии, который мог помочь его карьере.

После этого инцидента о паре почти ничего не было слышно. Уинни больше не видели в городе, а её появления на территории семейного поместья были краткими и скрытными. Затем наступил тот роковой день в октябре, когда она сообщила сестре о своём намерении уйти от мужа и исчезла. Последним, кто видел её, был, по-видимому, водитель такси, который отвез её на ближайший автовокзал.

Это было практически всё, что мы знали об Уинни Роквелл. Показания её друзей ничего не дали, хотя они часто были осторожными, вероятно, потому, что не хотели, чтобы о её явной неверности стало известно широкому кругу лиц. Пусть это было и не совсем корректно, но я не мог заглушить тонкий женоненавистнический голосок внутри себя, который твердил, что, какая бы ужасная судьба ни постигла её, она сама навлекла её на себя.

Прошла неделя, и стало ясно, что поиски, организованные полицией в лесу, не приносят результатов. Мы получили несколько звонков после публикации в прессе, но ни один из них ни к чему не привёл. Однажды в участок пришла женщина и сказала, что у неё есть какая-то информация.

Ее звали Кейко Верди, невысокая женщина лет 55. Когда-то она была горничной в семье Пайн, но вскоре после смерти Тревора Пайна, 14 лет назад, была уволена. Прежде чем что-то рассказать нам, она настояла на том, чтобы увидеть девочку. Ребенка уже забрала служба опеки, но мы показали миссис Верди видеозапись моего интервью с ней. Увидев бедную девочку, женщина расплакалась. Более минуты она просто сидела перед экраном в демонстрационной комнате, болезненные рыдания сотрясали её пухлое тело. Когда она пришла в себя, слова полились из неё безудержным потоком.

Работая в семье Пайн, миссис Верди, впоследствии мисс Мидорикава, всегда испытывала подспудное беспокойство из-за их сына, Эдварда. Он был глубоко извращенным ребенком, склонным к вспышкам насилия. Однажды на вечеринке в саду он проткнул другому ребенку ногу металлическими граблями, в результате чего тот лишился по меньшей мере одного пальца, и всё только потому, что ему показалось, будто ребёнок над ним смеялся. Он утверждал, что у него были видения странных существ с далёких звёзд, и пугал всех, кто был готов слушать, ужасающе красочными описаниями апокалипсиса, который, по заверениям этих существ, должен был наступить со дня на день. Он не проявлял никакого интереса к благополучию других людей, но впадал в чудовищную ярость, страшно кричал и пытался изувечить всех, кто находился в пределах досягаемости, пуская в ход зубы и любые острые предметы, которые попадались ему под руку, когда кто-то пытался посягать на его имущество.

Однако, несмотря на все свои недостатки, Эдвард не был глупым ребенком. Он с интересом поглощал различные книги научного характера и мог пересказать их наизусть. Особенно ему нравилась энтомология. Когда он не терроризировал людей, его часто можно было найти собирающим насекомых в лесу. Миссис Верди считала это вполне уместным. Во многих отношениях он был ближе к насекомым, чем к людям. У него был темный, нечеловеческий интеллект, больше подходящий какому-то хладнокровному, покрытому хитином чудовищу, чем человеку. Если действительно существует такая вещь, как душа, что-то, что отличает нас от зверей, то Эдвард Пайн родился без нее.

И все же, каким бы ужасным он ни был, она не могла не испытывать к нему неких нежных чувств. Дело было всего лишь в каком-то врождённом дефекте. В ужасных вещах, которые он совершал, не было его вины. Она понимала, что его семья часто прибегала к не вполне законным методам, чтобы вытащить его из проблем, в которые он попадал. По мере того, как он становился старше, его склонность к насилию, казалось, становилась менее заметной, и она чувствовала, что стала относиться к нему лучше, хотя он по-прежнему оставался очень странным, непостижимым человеком. И ей было особенно жаль видеть, как его жена-блудница обращалась с ним.

Уинни почти не пыталась скрывать, что вышла за муж исключительно по расчёту. Какая-то привязанность к мужу проявлялась в ней, только когда в дело вступал алкоголь. Она часто сыпала оскорблениями в его адрес, сравнивая его с главным героем фильма "Человек дождя" и другими известными умственно отсталыми людьми. Она уходила на прогулки, никогда не объясняя причин, и могла вернуться домой пьяной в любое время суток. Какому мужчине такое понравится?..

Похоже, порочность его жены начала отравлять его отношение к женщинам в целом. Эдвард становился все более враждебным по отношению к своей матери и Кейко. Это вновь обретенное женоненавистничество, возможно, также было одной из причин одного особенно тревожного инцидента, о котором в то время ходили местные слухи. В подростковом возрасте Эдвард занялся пчеловодством. В Грейроке был факультативный курс, который ему очень понравился, а после окончания школы отец купил для него скромную пасеку. Однажды ночью, весной, перед исчезновением жены, Эдвард облил её бензином и сжег дотла.

Его интерес к насекомым всю жизнь был связан с лепидоптерологией, поскольку чешуекрылые были одним из немногих видов насекомых, где самцы обычно доминируют, в отличие от матриархальных социальных насекомых или хорошо известной мизандрии самок богомола. Он особенно увлекся Psychidae, или мешочницами. Психеи - довольно причудливые существа. Почти всё в них кажется отвратительным для наших цивилизованных умов. Прожорливые вредители, они питаются листвой деревьев, часто обрекая их на гибель. Но особенно ужасны их репродуктивные ритуалы.

Самец проходит совершенно обычный жизненный цикл, превращаясь из гусеницы в кокон и затем – в довольно скромную на вид бабочку. Но самка - это нечто совсем другое. Она никогда не узнает, что такое полет, никогда не познает свободы. Она никогда больше не сдвинется с места, где сформирует свой кокон, окруженный мешочком с шёлком, листьями или другими материалами для маскировки. Она просто сидит там в ожидании семени самца, будучи не более, чем репродуктивным механизмом. И, как будто этого недостаточно, многие виды являются живородящими, потомство отрывается от материнского тела, и формы их членистых телец сделали бы честь работам Гигера или Кроненберга.

Возможно, неправильно испытывать такое отвращение к существам, которые делают только то, к чему их побуждают природные инстинкты. Но для человека восхищаться чем-то настолько гротескным – воистину отвратительно.

Мистер и миссис Пайн ненадолго разлучились, когда Эдварда отправили в городской университет, чтобы он получил образование в области медицины, а его жена осталась в семейном поместье. Большую часть своего времени она проводила там, бесцельно слоняясь по территории или ведя приватные беседы с родителями. Миссис Верди была слишком вежлива, чтобы подслушивать, но время от времени она слышала крики и могла сказать, что атмосфера в доме царила довольно напряжённая.

Всё встало на свои места после первого возвращения Эдварда домой. Одним из первых желаний после долгой разлуки был секс. Когда жена отказала ему в этом, он пришел в ярость. Началась ссора. Уинни позвонила своей сестре. Эдвард застал её за этим занятием.

Затем миссис Верди раскрыла главную тайну. Эдвард вытащил жену на улицу, пинками и окриками загнал в свою машину, а все домашние просто смотрели на это. Это был бессердечный поступок, но они тоже устали от неё и не могли смириться с тем, как она использовала своего мужа.

Они уехали, и никто не видел их всю ночь. Когда на следующий день после полудня машина вернулась, из неё вышел только Эдвард.

Как родители ни старались выяснить, что же он с ней сделал, им не удалось заставить его объясниться. Наконец, на прямой вопрос, убил ли он её, он неохотно ответил «да» и вернулся в свою комнату. Его родители, конечно, были в смятении, но они понимали, что этого давно следовало ожидать. Они уже давно решили, осознав, что из себя представлял их сын, что будут любить и защищать его, несмотря ни на что. Самопожертвование - долг родителей, не так ли? Особенно родителей, дети которых проявляют такой букет ужасающих психологических расстройств.

Они нашли таксиста и заплатили ему кругленькую сумму, чтобы обеспечить алиби своему сыну. Полицейское расследование яростно пресекалось семьей Пайн и её помощниками и, в конце концов, было прекращено. По их словам, Уинни Роквелл просто исчезла. Возможно, она не хотела, чтобы её нашли.

Я спросила миссис Верди, знает ли она, где находится тело. Она ответила, что Эдвард никогда этого не говорил. Однако она может предположить, где оно может находиться. У Пайнов осталось сейчас не так уж много земель в собственности. Большая часть была распродана после смерти родителей. На вторых каникулах Эдварда во время учёбы в университете он вступил в яростный спор с матерью. Кейко помнила только, что во время одной из своих частых прогулок по лесу та что-то увидела. На следующий день её нашли лежащей в саду. Её срочно доставили в ближайшую больницу, но по прибытии констатировали смерть. Причиной смерти была признана церебральная эмболия. Она может возникнуть естественным путем, но может быть и вызвана введением пузырька воздуха в вену с помощью иглы для подкожных инъекций. В данном случае было невозможно определить, что именно произошло, поскольку миссис Пайн была диабетиком и часто делала инъекции инсулина, поэтому следы уколов на её теле не вызывали удивления. В итоге коронер вынес решение о естественных причинах.

ПРОДОЛЖЕНИЕ (ФИНАЛ).

Что делать, если девушка в придорожной закусочной выглядит как-то... не так? Если в дом вламывается незнакомец, а оператор службы спасения тебе не верит? Наконец, чем может быть опасен обычный коврик под входной дверью?

Автор: Thomas Wisdom. Мой перевод, вычитка: Sanyendis.

Оригинал: 1, 2, 3.

История первая. Жареный повар

Грубый посетитель.

Я была на работе, и тут зашёл этот парень, но с ним что-то было не так, понимаете? Что-то в его внешности, или, может, в ауре, я не знаю. Он подошёл, посмотрел меню и заказал бургер и картошку фри. Я беру бургер и вижу, что он нервничает всё сильнее, понимаете? Будто призрака увидал. Я спрашиваю, содовую будете? А он молча кивает. И… и я даю ему содовую, а он будто взбесился. Отпрыгивает назад, а потом как швырнет поднос мне прямо в лицо! Засранец! Бросился бежать, врезался в дверь, долго дёргал ручку, а потом вывалился наружу и просто свалил, да ещё и не заплатил.

Вот поэтому я и увольняюсь. Мне за такое не платят.

Жареная девушка.

Еду я по трассе, и есть захотелось, понимаете? А тут как раз съезд, и вывеска: «MR FRYWELLS FRY ZONE». Никогда об этом чёртовом кафе не слышал, ну, думаю, ладно, заскочу. Асфальт на съезде был не очень, но в целом ничего такого, проехать можно. А само кафе… Там было очень чисто, понимаете? Представьте себе самое чистое здание, в котором когда-нибудь были. Там вот, там было ещё чище. Слишком… слишком чисто, вот. Даже для ресторана там было слишком чисто, не то, что в какой-то забегаловке. И вот, захожу я, смотрю меню, заказываю бургер и картошку фри, и тут обратил внимание на эту цыпочку… Простите, на эту женщину за прилавком. Она казалась… ну, неправильной, что ли. Кожа у неё странная была, не знаю, как описать…будто хрустящая, прожаренная до корочки. Берёт она бумажный стаканчик, ставит его на поднос и просто… ну, запихивает в него целый бургер. А где моя картошка, думаю? А она всё держит руку в стаканчике, и она… ну, она просто отвалилась. Её рука, я имею в виду. Что? Нет, не протез, я бы сразу понял, это просто… ну, это была её рука. Ни крови, ничего, а внутри полая. Но там внутри что-то было. Похоже, ну… на картофельное пюре, наверное? А девушка спокойно спрашивает: содовой, мол, налить? У меня язык отнялся, я просто кивнул. А она наклонилась вперёд и… у неё изо рта что-то полилось, будто кровь! И оно шипело! Я совсем обалдел. Назад отпрыгнул, поднос оттолкнул… Даже дверь не сразу смог открыть. На дорогу выбрался, а вывески-то и нет. И съезда этого тоже нет. А ещё… В общем, я на днях бумагой порезался. И кровь…

Господи, моя кровь, она шипела и пузырилась!

История вторая. Звонок в службу спасения

Алло?

Да, у меня в доме какое-то животное.

Понятия не имею, кажется, похоже на обезьяну. Увидело меня и убежало, я едва успел сделать фото. Секундочку…

А? У него кожа такого странного розоватого оттенка, и оно было почти совсем лысое…

Что?

Нет, такой противный розоватый оттенок. У людей кожа совсем другого цвета. Так, у него было два глаза, рот, сейчас увеличу фото…

Фу, там ещё такой жуткий комок между глазами и ртом. А внизу на нём какие-то отверстия…

Что? Нет, это не розыгрыш, это… Какого хрена? Нет, я не описываю человека! Чёрт возьми, я же сказал, у него было два глаза, два!

Алло?!

Вы что… вот зараза, трубку бросили!

История третья. Кровососы

Кое-что они сделать не в состоянии.

Не могут пройти мимо кучки мелких предметов – вроде песка, риса или бус. Обязательно должны всё пересчитать. Не могут войти в дом без приглашения. У них аллергия на чеснок и розы – наверное, они разрушают их нейронные связи?

Но они учатся, они становятся умнее. Да, войти они не могут– но это не помешает им вытащить вас на улицу, стоит только открыть дверь. Некоторые одевают изъеденные молью противогазы и защитные костюмы – наверное, крадут в старых бункерах. В общем, они находят лазейки.

Я сижу, свернувшись калачиком в подвале, и пытаюсь не закричать. Дело в том, что мне только что пришла в голову одна мысль, и я никак не могу от неё избавиться. Может быть, это паранойя: я же рассыпал несколько мешков с песком и разбросал рис по всему дому… но, кажется, об одной мелочи я всё же забыл.

Перед входной дверью остался коврик с надписью: «Добро пожаловать».

Довольно грустный рассказ о самой искренней любви - любви собаки к своему хозяину.

Автор: Kite Line. Мой перевод, вычитка: Sanyendis.

Оригинал можно прочитать здесь.

Когда я был ещё совсем маленьким, наша семья жила в небольшом доме, окружённом лесами и болотами, в центральной части страны. Раньше он принадлежал старому фермеру, так что на участке хватало ветхих сараев и других свидетельств деревенской жизни. Отец построил новый дом, и стена густого, тёмного леса подступала почти к самым его стенам. Этот лес всегда пугал меня в детстве, и, как назло, окна моей комнаты выходили как раз на ту сторону. Дело в том, что сперва отец хотел устроить в ней что-то вроде рабочего кабинета, и уже потом переделал комнату в спальню, так что это окно, по первоначальной задумке, должно было быть дверью, ведущей на задний двор. Можете себе представить: широкое, высокое окно, находящееся на уровне земли, а в нескольких метрах за ним начинается тёмный, жуткий лес. Меня очень пугало такое соседство, но я пытался поменьше об этом думать: закрывал жалюзи на ночь, отвлекал себя видеоиграми и мультфильмами, стараясь не давать волю воображению и не думать о том, что какой-нибудь кошмарный монстр может выйти из темноты и постучаться в моё окно.

Примерно в то же время родители завели очень большую собаку. Дога, если быть точным. Ей не позволяли заходить в дом, и она спала в конуре на заднем дворе, рядом с лесом. Она была моим первым настоящим домашним животным, так что я очень к ней привязался и мог играть с ней часами. Это была очень дружелюбная, ласковая и игривая собака, настоящая защитница. Идеальный спутник для одинокого ребёнка, скучающего в загородном доме. Мне было намного спокойнее, когда, выглянув ночью из окна, я видел её, прогуливающуюся рядом с домом. Мне казалось, она защитит меня от любого лесного чудовища.

Однажды, когда мы с отцом, взяв с собой собаку, отправились исследовать лес, нам попалось кое-что странное. На маленькой полянке, буквально метрах в двадцати от нашего дома, из земли выглядывала полускрытая травой круглая бетонная конструкция. Это было плоское кольцо около двух метров в диаметре, в центр которого был вставлен круг поменьше. Отец сказал мне, что, скорее всего, это старый колодец, который давно забросили и, для надёжности, залили цементом. Мне показалось немного странным, что колодец вырыли так глубоко в лесу, но я решил, что, наверное, он просто был очень старым, и лес успел вырасти вокруг со временем, уже после того, как его забросили.

Когда мы уже собирались идти домой, я споткнулся о корень ближайшего дерева и упал, ударившись головой о край бетонного круга. Я ненадолго потерял сознание, и отцу пришлось нести меня домой на руках. Ничего страшного не случилось, я быстро пришёл в себя, но с тех пор со мной стали случаться приступы лунатизма. Иногда ночью я открывал окно спальни, вылезал наружу и шёл в лес. Наутро, проснувшись, я обнаруживал себя лежащим, свернувшись калачиком, на той странной бетонной конструкции, а рядом со мной дремала наша собака. Думаю, когда я выходил из дома, она отправлялась следом, чтобы охранять меня. Случалось это несколько раз в месяц. Родители обычно находили нас в одном и том же месте, и быстро приноровились сразу отправляться к тому колодцу, если моя кровать утром оказывалась пуста. Они даже, в конце концов, записали меня на приём к детскому психотерапевту, чтобы выяснить, что за «психическая травма» могла вызывать такое странное поведение, но в остальном я был совершенно здоровым и нормальным ребёнком, и выяснить ничего не удалось.

Однажды поздно ночью, во время очередного приступа, я проснулся намного раньше обычного. Я снова пришёл в себя на крышке старого запечатанного колодца, стояла глубокая ночь, но, как ни странно, собаки нигде не было видно. Я страшно перепугался. Конура находилась на заднем дворе, и я добрых десять минут кричал и звал, но моя защитница так и не проявилась. Сдавшись, я решил возвращаться один. В лесу была кромешная темнота, за густым пологом деревьев, скрывавшим лунный свет, едва виднелся огонёк далёкого фонаря, висевшего на заднем дворе. Стараясь не оглядываться, я побрёл в сторону дома.

Добравшись до заднего двора, я решил проверить, всё ли в порядке с нашей собакой: обычно она всегда прибегала ко мне, стоило только позвать. Но оказавшись возле конуры, я понял, что с ней что-то неладно. Я несколько раз позвал её по имени, но и теперь она не откликнулась. Медленно заглянув внутрь, я увидел, что она неподвижно лежит у задней стенки конуры, в темноте, куда едва проникал свет дворового фонаря. Она молчала и не двигалась, но её глаза были широко раскрыты, а морда исказилась в оскале. Я бросился домой и разбудил родителей. Они велели мне остаться в комнате, а сами вышли на задний двор. Кажется, в томительном ожидании прошла целая вечность, пока, наконец, они не вернулись, и отец не сказал мне, что собака и правда умерла.

Я впервые в жизни столкнулся со смертью, и это потрясло меня. Мы закопали мою любимицу на заднем дворе, выкопав могилку под конурой, и устроили небольшие похороны. Я крепился, как мог, и только несколько дней спустя маска спокойствия, которую я удерживал на лице всё это время, треснула, и слёзы полились из глаз ручьём. Я потерял лучшего друга, и теперь не мог чувствовать себя в безопасности в лесу.

Заглянув на задний двор через пару недель, отец заметил, что место захоронения потревожило какое-то дикое животное. От собачьей будки в сторону леса тянулась полоса просевшей земли. Это было похоже на следы, какие оставляют кроты на газоне, только намного, намного больше (в такой ход мог бы зарыться, наверное, волк или крупная собака). Отец понятия не имел, что за животное могло бы оставить борозду такого размера, и смог лишь предположить, что, верно, к нам на участок забрели койоты. Мы прошли вдоль следа в лес, сколько смогли, но в конце концов он оборвался в паре метров от того старого колодца, а когда мы взяли лопаты и раскопали собачью могилу, оказалось, что труп исчез. Нам не оставалось ничего, кроме как смириться и признать, что тело утащили падальщики.

Несколько лет спустя боль утраты стала слабее. Мысли о смерти любимой собаки посещали меня всё реже, и, наконец, я смог вернуться к нормальной жизни. Через некоторое время я даже перестал ходить во сне. Теперь, если это случалось, я больше не выходил в лес, а просто бродил туда-сюда по дому или даже не покидал комнату. Как ни странно, после смерти собаки я никогда больше не пытался вернуться к тому старому, залитому цементом колодцу. Приступы лунатизма случались всё реже и реже, пока, наконец, не прекратились совсем. Мне казалось, я наконец-то обрёл покой, пусть и дорогой ценой.

Затем, после многих спокойных ночей, я, внезапно, снова вышел из дома во сне. В первый раз за несколько месяцев. Но на этот раз всё походило на ночной кошмар.

Мне снилось, что я стою на заднем дворе, и вдруг почувствовал чьё-то странное присутствие. Подняв голову, я увидел, как из леса медленно выходит моя собака. Сначала я был в восторге! Мой лучший друг вернулся, и в голове сразу пронеслись мысли о том, во что мы могли бы поиграть вместе и куда пойти. Но потом я начал замечать, что что-то в ней изменилось. Разительно изменилось.

Её побелевшие глазные яблоки ввалились в череп и напоминали белки сваренного вкрутую куриного яйца. Тело лишилось всей шерсти, а кожа была бледной и полупрозрачной, испещрённой красновато-лиловыми пятнами. Она казалась дряхлой и истощённой, и медленно шла ко мне на задних лапах. Передние же конечности при этом были вытянуты в мою сторону, так что всё вместе напоминало грубую попытку подражать человеческой походке.

Я в ужасе кинулся прочь, а она помчалась следом, вихляя всем телом и пытаясь удержаться на задних лапах. Но хуже всего было то, что она говорила со мной, просила, УМОЛЯЛА искажённым, пронзительным голосом. Собака изо всех сил пыталась выдавить из своей глотки членораздельную речь:

‑ Почему ты убегаешь от меня? Ведь я же люблю тебя. Разве ты не скучаешь по мне? А я думала, ты любишь меня…

Собачья голова свесилась на грудь и с каждым шагом болталась из стороны в сторону, будто искривлённая шея не могла выдержать её веса. А на морде… на её лице была написана ужасающая смесь отчаяния и любви. Самой искренней любви, какую я только когда-либо видел.

Проснувшись, я обнаружил себя лежащим у старого колодца. Мои пальцы были все в крови, а некоторые ногти и вовсе оказались сорваны. Цемент, заливавший колодец, был весь покрыт царапинами, будто я всю ночь скрёб его голыми руками.

С тех пор каждый раз, как я выхожу на задний двор, в темноте леса мне мерещится прячущаяся за деревьями долговязая фигура.

Не стоит бравировать смелостью, оказавшись на островке посреди горной реки. Мало ли кто может смотреть на вас из-под воды?

Что чувствует человек, лишившись души? Неосторожное детское желание спрятаться от проблем обернулось для героини  трагедией. Немного наивный, но тронувший меня рассказ.

Автор: Tobias Wade. Вычитка: Thediennoer (Sanyendis).

Оригинал можно прочитать здесь.

Знаете ли вы, каково это – жить без души? Я знаю.

Это как смотреть романтический фильм, который снят настолько идеально, что ты успеваешь влюбиться в главного героя. А потом в зале загорается свет, и ты вдруг вспоминаешь, что этого человека не существует. И даже если бы он существовал, ты был бы ему безразличен.

Всё равно, что бежать марафон не в ту сторону. Какая разница, добежишь ты или нет, если все остальные уже пересекли финишную черту и разошлись по домам? А ты пробежал больше всех, у тебя болят ноги, в лёгких горит огонь, но ты всё равно продолжаешь движение, потому что боишься тишины, которая наступит, если наконец остановиться.

Жить без души – это как стоять в центре урагана. Вокруг тебя кипит жизнь. Иногда, если она подходит ближе, начинает казаться, что ты стал её частью, но на самом деле никто и ничто не может сдвинуть тебя с места. И пусть повсюду бьётся в диком великолепии стихия, пусть ветер норовит выбить почву из-под ног, ты никогда не узнаешь, каково это – присоединиться к его танцу. И это нормально. Ты говоришь себе, что, по крайней мере, тебе нельзя причинить боль, как всем остальным, хрупким, обременённым душой людям, но в глубине души ты хочешь почувствовать эту боль. Хотя бы на мгновение. Раз в жизни узнать, что есть что-то настолько важное, что из-за этого можно страдать.

Я потеряла душу, когда мне исполнилось шесть. Мой отец не хотел меня. Мать так мне и сказала. Она говорила, что это из-за меня он ушёл, и я ей верила. Я тогда училась в первом классе, и мы делали в школе бумажные фонарики. Горячий воздух от свечи должен был поднимать их в небо, но я плохо закрыла крышечку, и мой фонарик не мог оторваться от земли. Я очень расстроилась, а после четвёртой или пятой попытки так разозлилась, что разорвала его в клочья.

Мой учитель, мистер Хэнсбери, пухлый мужчина с усами, словно щётка, присел рядом на корточки и протянул мне свой фонарик. Я хотела было порвать и его, но он остановил меня и сказал:

‑ Знаешь, что мне больше всего нравится в этих фонариках? Они кажутся хрупкими, но они могут унести с собой всё, что тебе больше не нужно, когда улетят. Ты можешь вложить в него всю свою злость, и когда зажжёшь свечу, он улетит и заберёт её с собой.

Тогда мне это показалось удивительным. Я сидела рядом и наблюдала, как он приклеивает свечу, всем своим маленьким сердцем желая наполнить фонарь теми плохими чувствами, что меня тяготили. Сначала я хотела вложить в него только злость на недавнюю неудачу, но одна обида тянула за собой другую, и к тому времени, как мистер Хэнсбери закончил, я выплеснула всё, что во мне было. Фонарики моих одноклассников висели в паре метров от земли, а мой поднимался всё выше, выше, выше – до самого неба. Другие ребята смеялись и радовались, глядя на него, а учитель положил мне руку на плечо и выглядел таким гордым, но я ничего не чувствовала, ведь моя душа в это время медленно исчезала из виду.

Помнится, я спросила мистера Хэнсбери, может ли он жить с нами вместе, но он ответил, что моей маме это не понравится. Я возразила, что она, наоборот, очень обрадуется, но он всё равно отказался. Хотя, наверное, это уже не имело значения, потому что изменить что-то было невозможно.

Есть ещё кое-что, кроме оцепенения, когда душа уходит. В первую ночь я их не видела, но услышала их дыхание, когда ложилась спать. Мягкое, как ветер, но равномерное и спокойное, как у спящего животного. Я долго сидела в темноте, накрывшись с головой одеялом, и слушала; дыхание казалось таким близким, что я чувствовала его тепло, разливавшееся под простынями. Я плакала, наверное, несколько часов, но мама не приходила, а я боялась встать с кровати. По-моему, я заснула только с рассветом.

Утром мама сердилась на меня и говорила, что я всю ночь не давала ей спать. Она слышала мой плач, но надеялась, что рано или поздно мне надоест реветь. В тот день я не стала завтракать и больше не вспоминала о дыхании. Но это было только начало.

Я думаю, душа не только помогает ценить то, что тебя окружает. Она защищает нас, не позволяя видеть то, что не предназначено для человеческого глаза. А теперь, когда она исчезла, они были повсюду. Глазки-бусинки, выглядывающие из-под дивана. Тёмные вспышки в уголках глаз. Шуршание в ящиках стола. Ночные стуки в окна и двери. Мне никогда не удавалось толком их разглядеть, а вот они не сводили с меня глаз. Я просыпалась посреди ночи, чувствуя, как тяжесть их тел прижимает меня к кровати. Грубая, шершавая кожа, грязные пальцы на моём лице, во рту, даже в носу… Но что хуже всего, их прикосновения проникали в мой разум, принося настолько мерзкие мысли, что я понимала, что они не могли зародиться в моей голове сами по себе, хотя чем дальше, тем сложнее мне было себя в этом убедить.

Сама ли я хотела воткнуть иглу себе в глаз, чтобы узнать, как далеко она может войти? Наверное, нет. Тогда почему я не могла перестать об этом думать?

Они ли заставляли меня представлять, как я избиваю одноклассников до крови? Как поджигаю дома соседей, чтобы посмотреть, как они будут рыдать, сидя на тротуаре перед пожарищем? Или это всё я сама?

Первые несколько ночей я лежала без сна и тихо плакала, но вскоре научилась бояться маму сильнее, чем этих существ. Как бы я ни ненавидела их, они, в конце концов, меня хотя бы не трогали. Это сложно назвать жизнью, но я существовала так несколько лет. Днём я оставалась одна: измученная, оцепеневшая. Все цвета казались тусклыми, ярко блестели только глаза, следившие за мной изо всех щелей; все звуки, кроме их дыхания и скрежета когтей, звучали приглушённо. Чувства возвращались, только когда я лежала без сна в темноте, но именно в эти моменты я хотела бы чувствовать меньше. Ни крики, ни молчание не приносили избавления от назойливых прикосновений, а в голове возникали вереницы образов, наполненные отчаянием, насилием и саморазрушением.

Со временем я придумала, как пережить эти бесконечные ночи. Я убедила себя, что тело мне не принадлежит, и то, что оно чувствует, не может причинить мне вреда, ведь настоящая я лечу высоко в небе, в безопасности, внутри бумажного фонарика. И что бы ни происходило с моей плотью, что бы ни делало моё тело с кем-то ещё – всё это не имеет ко мне настоящей никакого отношения.

До четырнадцати лет я, как могла, скрывала происходящее со мной. К тому времени я окончательно перестала различать, откуда приходят появляющиеся в моей голове мысли. Я знала лишь, что хочу причинить кому-то боль – почти так же сильно, как ощутить боль самой. Я устраивала драки в школе. Толкала одноклассников, и они стали держаться от меня подальше. Однажды, когда один мальчик отвернулся, я вогнала карандаш в его ладонь и покачала его в ране взад-вперёд, чтобы грифель обломился в ране. Я слышала, как тени презрительно хихикают вокруг.

Когда после этого меня вызвали в кабинет директора, я с удивлением увидела там мистера Хэнсбери. Директор был в ярости, он читал нотации и бросался обвинениями, словно испанский инквизитор. Мистер Хэнсбери же просто молчал, он выглядел уставшим и грустным. Он не проронил ни слова, пока директор не вынес приговор, отстранив меня от занятий. Тогда он положил руку мне на плечо и, наклонившись почти к самому уху, спросил:

‑ Ты искала его?

Я не имела ни малейшего представления о том, что он имеет в виду. Я окинула его взглядом, по сравнению с которым мраморная статуя могла показаться образцом дружелюбия.

‑ Твой фонарик. Ты когда-нибудь пыталась его вернуть?

Я сказала, что он может пойти к чёрту.

‑ Прости, мне не следовало советовать тебе запустить его, ‑ добавил он, схватив меня за плечо. – Я думал, что это будет легче, чем справиться с проблемами, но я ошибался. Нельзя спрятаться от себя самого.

С карандашом получилось неплохо, но этого было мало. Сардонический смех в голове звучал в унисон с моими собственными мыслями. Жалкая попытка. Когда ночью по мне ползали тени, их желания смешивались с моими собственными. В следующий раз я решила взять с собой нож. Я подумала о пистолете, но решила, что это лишнее. Лучше посмотреть в глаза одному человеку, когда в его тело вонзится лезвие, чем расстрелять издалека несколько разбегающихся фигур. А что будет со мной потом? Это не так и важно, потому что настоящую меня несли ветры за тысячу миль отсюда.

В тот день я решила прогулять школу. Я не хотела торопиться, не хотела, чтобы мне помешали. Я вышла на улицу в полночь, во рту ещё сохранялся вкус их гнилых пальцев. Всё равно, кто станет моей жертвой, лишь бы она почувствовала, что я с ней сделаю. Ночью в нашем районе почти не было прохожих, и я решила зайти на круглосуточную заправку на углу.

Пальцы, сжимающие кухонный нож, холодный воздух, наполняющий лёгкие, смех и аплодисменты существ, снующих вокруг в темноте – на секунду я почти почувствовала себя живой. Как с карандашом, только сильнее. Сжимая нож, я чувствовала себя девственницей на выпускном вечере, на брюках которой возлюбленный медленно расстёгивает молнию. Ураган больше не кружился где-то вокруг – я сама была бурей, и сегодняшняя ночь станет именно такой.

Я увидела бумажный фонарик, паривший в метре от земли. Он был настолько грязным, что я едва могла различить внутри слабый огонёк. Невозможно! Как эта хрупкая вещица могла сохраниться спустя столько лет, почему свеча продолжала гореть? Но я безошибочно почувствовала, что это мой свет. Существа в тенях страстно ненавидели фонарик и разорвали бы его в клочья, если бы я не успела первой. Я выхватила его из воздуха и плавно опустила на землю, тени с визгом кружились вокруг, словно дикие звери, испуганные светом костра.

Поднеся фонарик к глазам, я увидела привязанную к нему записку.

«Я нашёл это в лесу. На поиски ушло несколько дней. Мистер Х.»

Я рухнула на тротуар, заново переживая страх за всё то время, что провела вдали от себя, и рыдала, как ненормальная, пока капли слёз не погасили свечу. Вопли тварей вокруг поднялись до невообразимого визга, а затем наступила тишина, и только последние струйки дыма поднимались в небо. Мне стало так больно, как не было уже много лет, но это была очищающая боль. Я не пряталась от неё, не гнала её прочь. Я не пыталась бороться с ней, не пыталась отвлечься. Я не стану утверждать, будто боль – это хорошо, но она, несомненно, существует, и я лучше буду страдать, чем пытаться прогонять её и жить потом с пустотой, которую она оставит после себя.

Жёлто-зелёное море колышется, согретое лучами солнца. Этот мир живёт своей собственной жизнью, его сложно назвать добрым или злым... он просто другой. Человек, не готовый к плаванию через Золотой Океан, может навсегда остаться в алебастровых городах, скрытых в его чёрных глубинах.

Если долго и старательно искать приключения на свою пятую точку, рано или поздно поиски могут увенчаться успехом; порой бывает достаточно даже мимолётного прикосновения к миру, не предназначенному для человеческих глаз.

Пожилая женщина очень ответственно относится к своему здоровью и старается выполнять рекомендации врачей, несмотря ни на что...

Фермер поставил своим коровам уколы антибиотика, но что-то пошло не по плану... 

Мой перевод. Автор: Keetah Spacecat. Вычитка: Thediennoer (Sanyendis).

Оригинал можно прочитать здесь.

[Пятница, █ мая 20██ года]

[Вы обратились в Министерство сельского хозяйства США. Благодарим за звонок. Пожалуйста, оставьте своё имя и номер телефона, и с вами свяжется первый освободившийся оператор *ГУДОК*]

- Алло? Это Майк █████, мой номер ███████. Я вчера заказал антибиотики для молочных коров, и мне кажется, что-то с этой партией не так. У моих девочек появились высыпания, вроде фурункулов, там, где ставили уколы. Не могли бы вы прислать кого-нибудь взглянуть на них? Если эта партия бракованная, боюсь даже представить, что будет с коровками, особенно с теми, что ждут теляток. Пожалуйста, перезвоните, как только сможете, заранее спасибо.

*щёлк*

___________

[Пятница, █ мая 20██ года]

[Вы обратились в Министерство сельского хозяйства США. Благодарим за звонок. Пожалуйста, оставьте своё имя и номер телефона, и с вами свяжется первый освободившийся оператор *ГУДОК*]

- Привет, это снова Майк █████. Извините, что снова звоню, вы там, наверное, до чёртиков заняты. Только, похоже, моим коровкам становится хуже. Хорошо, что я только десять успел обработать, а потом отделил их от остальных. Эти нарывы, они стали похожи на волдыри от ожогов. Может, мне ветеринара вызвать? Пожалуйста, перезвоните! Повторюсь, мой номер: ███████.

*щёлк*

___________

[Суббота, █ мая 20██ года]

[Вы обратились в Министерство сельского хозяйства США. Благодарим за звонок. Пожалуйста, оставьте своё имя и номер телефона, и с вами свяжется первый освободившийся оператор *ГУДОК*]

- Это опять Майк. Мне так никто и не перезвонил, так что я взял и вызвал ветеринара. Он посмотрел и сказал, что это может быть что-то вроде аллергической реакции. Дал мне какую-то мазь и сказал, что всё с ними будет в порядке. Извините, что я вам так названиваю, но я очень волновался за моих девочек. Уверен, вы меня поймёте.

*щёлк*

___________

[Понедельник, █ мая 20██ года]

[Вы обратились в Министерство сельского хозяйства США. Благодарим за звонок. Пожалуйста, оставьте своё имя и номер телефона, и с вами свяжется первый освободившийся оператор *ГУДОК*]

- Здравствуйте, это Майк █████. Думаю, эта партия антибиотиков всё же была бракованной. Док сказал, что это может быть аллергия, но я тут видел кой-чего, что на аллергию не спишешь. Что за аллергия такая, чтобы от неё у животного выпадала вся шерсть? Чёрт возьми, да мои девочки стали гладкими, как речная галька, в жизни такого не видел! Хотел я их подоить… нет-нет, пить это молоко я бы не стал, просто чтобы им стало чуток легче, понимаете? Захожу, а они все просто стоят там, без единого волоска на теле. Страшнее ничего и представить нельзя. Ну, по крайней мере, кушали они хорошо. Я был бы признателен, если бы вы мне перезвонили и хотя бы дали понять, что кто-то занимается этим делом. Мой номер: ███████.

*щёлк*

___________

[Среда, █ мая 20██ года]

[Вы обратились в Министерство сельского хозяйства США. Благодарим за звонок. Пожалуйста, оставьте своё имя и номер телефона, и с вами свяжется первый освободившийся оператор *ГУДОК*]

- Это снова Майк █████. Слушайте… я знаю, вы там заняты и всё такое, но я подумал, что стоит снова вам позвонить. Дело в том, что мои коровы начали раздуваться. То есть, понимаете, их не просто СЛЕГКА пучит, они стали шарообразными! Настолько, что животы достают до самой чёртовой земли. Не похоже, чтобы у них что-то болело, да и аппетит отменный. Я снова позвонил ветеринару, но док понятия не имеет, что, чёрт возьми, тут происходит. Вы не могли бы мне хотя бы перезвонить? А? Пожалуйста?

*щёлк*

___________

[Суббота, █ мая 20██ года]

[Вы обратились в Министерство сельского хозяйства США. Благодарим за звонок. Пожалуйста, оставьте своё имя и номер телефона, и с вами свяжется первый освободившийся оператор *ГУДОК*]

- СЛУШАЙТЕ, ЧЁРТ БЫ ВАС ПОБРАЛ, ВАМ БЫ ЛУЧШЕ ПРИСЛАТЬ СЮДА ХОТЬ КОГО-НИБУДЬ! ЭТИ ЧЁРТОВЫ КОРОВЫ ПРЕВРАТИЛИСЬ В КОКОНЫ И ПРИКЛЕИЛИСЬ К СТЕНКАМ КОРОВНИКА! Они уже и на коров-то не похожи, просто мешки из плоти. Ещё проглядывает кое-где, ну, копыто там, глаз или ухо, но в остальном это просто большие, прилипшие к стене бурдюки. Чёрт, они ещё и мычат иногда. Пришлите кого-нибудь, срочно, пока не случилось чего похуже!

*щёлк*

___________

[Воскресенье, █ мая 20██ года]

[Вы обратились в Министерство сельского хозяйства США. Благодарим за звонок. Пожалуйста, оставьте своё имя и номер телефона, и с вами свяжется первый освободившийся оператор *ГУДОК*]

- Даже если вы приедете, лучше от этого никому уже не станет. Знаете, что стало с теми коконами, в которые превратились коровы? А? Они, блядь, вскрылись сегодня ночью. Утром я зашёл их проведать, а там повсюду кровь и ошмётки. За домом есть лес, так туда тянулись какие-то странные следы. Я ничего не слышал. Мои девочки, по крайней мере, отмучились, но вам, ребята, стоит всё же приехать и разобраться с этим дерьмом.

*щёлк*

___________

[Вторник, █ мая 20██ года]

[Вы обратились в Министерство сельского хозяйства США. Благодарим за звонок. Пожалуйста, оставьте своё имя и номер телефона, и с вами свяжется первый освободившийся оператор *ГУДОК*]

- Это Майк █████. Остальные мои красавицы тоже лысеют и раздуваются, как и те, первые. Хрен знает, что это такое, но вот что, скажу я вам, я собираюсь сделать. Я всажу каждой по пуле, прямо в голову. Я остановлю это, пока оно не началось, а потом продам ферму и уйду на пенсию. Что бы за хрень тут ни происходила, я уйду, пока ещё можно. В наших краях нынче почти не видать диких животных, и я не собираюсь здесь оставаться, чтобы самому стать чьей-то закуской. Удачи вам с этим дельцем, ребята.

*щёлк*

Переводы других рассказов этого автора, выложенные на pipmy:

Свиньи

Вздор

Белый олень

Что посеешь...

Охота на бекаса

Нечто в кукурузных полях

Дед Мороз

Пожалуйста, не стесняйтесь оставлять отзывы о самом рассказе и о качестве перевода: нам очень важна обратная связь. Ну и минутка саморекламы: завтра на нашем канале в ТГ выйдет продолжение истории о скилеваках (это такие монстры, напоминающие верхние половинки скелетов, с крыльями летучей мыши на лице и "ногами", составленными из глаз мертвецов), а в пятницу - перевод рассказа Nelke "Глаза" (о том, к каким последствиям могут привести одиночество и неосторожное любопытство). Заглядывайте, нам будет приятно.

Чем жители небольшого городка заслужили выпавшие на их долю муки, и как сохранить то немногое, что осталось человеческого в набитых ватой телах? 

Автор: Pedantic Meatsack. Мой перевод, вычитка: Thediennoer (Sanyendis).

Оригинал можно прочитать здесь.

[Эту кассету с подписью «Бродяга» извлекли из повреждённого магнитофона Panasonic RQ2102. Несмотря на возраст записи и следы теплового воздействия, качество звука удовлетворительное, хотя из-за лёгкого шороха, хлопков и треска, периодически накладывающихся на тягучий голос рассказчика, он кажется слишком глухим и мало похож на человеческий]

‑ Осталось разобраться, как эта чёртова штуковина включается. Оно работает? Запись идёт? Хорошо, тогда можно начинать.

[Раздаются непонятное бормотание, звук отодвигаемого стула, шумное шарканье и хлопок скрипучей двери]

Не помню точно, сколько времени прошло с тех пор. Какой сейчас год? Кажется, это было в 1842 году, мне как раз исполнилось… кхм… В общем, давно это случилось. В округе многое изменилось, хотя я толком не могу вспомнить, что именно. Память уже не та, что раньше, и моменты ясности случаются всё реже. Думаю, это как-то связано с нашим недугом. Ужасно сложно вести связный разговор, когда то и дело забываешь, что хотел сказать и что уже сказал. Боюсь, вам придётся с этим смириться.

Я помню немало страданий. Страданий и потерь. Упущенные шансы, украденное будущее. Мы были простыми людьми, мы не сделали никому ничего плохого. Нам приходилось тяжело трудиться, чтобы получить то немногое, что у нас имелось, и мы дорожили этим. Мы молились и старались поступать по совести, как и подобает хорошим богобоязненным людям. Док говорит, что, может, мы молились не тому богу, но он здорово сдал в последнее время.

Не так уж часто мне выпадает случай предаться воспоминаниям. Знаете, если бы не тот бродяга, я бы женился и завёл семью… Я всегда хотел семью. Может, у меня родилось бы много детей, они помогали бы нам по хозяйству, и я был бы счастлив завести их с моей красавицей-женой. Видите ли, до нашей свадьбы оставалось всего пара дней, когда он появился. Приготовления шли полным ходом, мама моей избранницы всё ещё штопала и покрывала вышивкой старое подвенечное платье. Она говорила, что это реликвия, и этому платью в два раза больше лет, чем нашему городу, и уж точно оно раз в пять красивее. И она так гордилась этим.

Стояла обычная для конца лета погода: солнце в зените, ясное небо. Коровы паслись на пастбищах, а несколько усталых лошадей спрятались в тени большого дуба. Я приглядывал за собакой, гонявшейся в траве за саранчой, а моя девушка собирала в папином курятнике яйца, и мы обменивались не самыми целомудренными взглядами. Но ничего запретного. Я бы сказал, день выдался весьма многообещающим.

Полагаю, перевалило за полдень, когда на дороге появился бродяга, одетый в изодранный пыльник. На голову он нахлобучил потрёпанную шляпу, рот и нос скрывал платок, чтобы не дышать красноватой пылью, поднимавшейся в воздух с каждым шагом, а глаза прятались за очками. У него не было ни лошади, ни повозки, и только в небольшой сумке, висевшей на плече, лежали, очевидно, какие-то дорожные припасы. Надо сказать, тогда никто не удивился бы, завидев парня в пыльнике. Странновато выглядели, разве что, его слишком тёмная для этих мест кожа да индейские бусы и побрякушки, болтавшиеся на шее. В наши дни у вас есть все эти безлошадные повозки, а грунтовок, поди, и не найти нигде. У вас вообще не осталось половины того, что было раньше, и в то же время появилось гораздо больше всякого нового: нет лошадей, нет кузнецов, нет трапперов и охотников, никаких салунов, зато есть дома, шикарные, как новогодние игрушки, и эти забавные штуковины, которые помещаются в ладони и с которыми можно безо всякой суеты и стука отправить телеграф. Мне рассказывали об этом и о всякой другой ерунде, например, об этой штуке, в которую я сейчас говорю. Якобы она записывает всё, что я сказал. Там есть внутри такая маленькая симпатичная коробочка, прозрачная, словно стекло, а внутри намотана черная бумага, которая ходит туда-сюда, и тот, кто умел ей пользоваться, сказал, что она запомнит всё, что я говорю, только надо следить за уровнем заряда батареи, так что я не могу болтать тут бесконечно.

Как по мне, всё это полная чушь и бредни сумасшедшего, но я видел, какие чудеса эта штука может творить. Она воспроизвела голос, словно человек находился со мной в одной комнате, вот только он шёл из этой маленькой коробочки с надписью «Panasonic».

Думаю, стоит признать – мир просто оставил нас позади. Может, все позабыли о нашей маленькой заброшенной общине. Может, все слепы к этому, как были слепы мы. Конечно, порой к нам заходит путник – другой. Большинство присоединяется к нам. Иногда кто-то не выживает. Ещё реже отдельные везунчики уходят без изменений. Мы не выставляем напоказ, что у нас тут что-то не так. Здесь просто маленький уголок старины, в самой что ни на есть глубинке. Они всегда спрашивают, не актёры ли мы, не проходит ли тут какой-нибудь исторический фестиваль, нельзя ли купить сувениры. Обычно достаточно бывает сказать, что мы амиши, и они отстают. Понятия не имею, что это означает. Просто один из них как-то упомянул это слово, и мы стали себя так называть. Они слышат – «амиши», и делают вид, что всё поняли, и, хотя бы, уходят, а не убегают с криками. Может, так назвали наше проклятие? Может, они знают, что оно не передаётся по воздуху, а мы не стремимся его распространять? Или у них есть способ остановить его, если обратиться за помощью достаточно быстро? Ах, я опять забегаю вперёд. Так, на чём я остановился? А, точно. Никому не пришло в голову, что с этим бродягой что-то не так, никто не обратил внимание на его неловкую походку и худобу. Путешествовать пешком – дело нелёгкое, так что бродяги и странники часто были людьми худыми и оборванными. Каждый второй просил называть себя «Билли», «Джек», «Джо» или «Джон», так что никто не стал настаивать, когда он сказал, что его зовут Джо.

Пока он не доставлял проблем, мы готовы были помочь ему, чем могли, и не требовали бы ничего взамен. Но наше гостеприимство обернулось для нас бедой. Пусть даже мы никогда не держали рабов и не делали людям его расы ничего плохого, он отплатил чёрной неблагодарностью и проклял нас индейским колдовством и африканским худу. Или вуду – не знаю, есть ли какая-то разница. Колдовство – оно и есть колдовство.

Я оказался в числе первых пострадавших. Может, мы столкнулись локтями, или я случайно сделал что-то такое, из-за чего он выбрал меня мишенью? Или он просто приревновал меня к моей женщине? До сих пор гадаю. Как бы то ни было, в день моей свадьбы все страшно перепугались и поняли, что происходит что-то неладное. Видите ли, мне нездоровилось не только от переживаний или простуды.

Никто никогда не слышал об этой болезни. Даже прокажённые в библейских сюжетах не испытывали таких страданий. В сказках индейцев тоже о таком не говорится, но у них есть почти такие же страшные проклятия. А негритянские легенды я почти не знаю, но мне доводилось слышать о вуду-зомби и об этих их маленьких куколках, в которые втыкают иголки. Их куклы отчасти напоминают мне нас самих. Может, он наложил какое-то новое проклятие, что-то вроде смеси всего этого? Может, он изучал эти тёмные науки, чтобы отомстить за свою семью? Кто же скажет…

Всё, что мне известно, так это то, что мы ощутили это проклятие на себе. Не знаю, почему, не знаю, за что, но мы были прокляты.

Проходит, обычно, день или два, прежде чем появляются первые симптомы, но их списывают на обычное недомогание – простуду, грипп, оспу или болотную лихорадку. Ощущается сухость в горле, кружится голова, сильно болят суставы, начинает мутить. Обычно на третий день начинается рвота – вы не видите в этом ничего необычного, в конце концов, каждому случалось выпить лишку. Вот только окружающие будут в ужасе, потому что выблёвывать вы станете собственные расползающиеся внутренности пополам с кровью. И это может продолжаться ужасно долго. Я помню, как удивился, когда впервые увидел это – кто бы мог подумать, что у человека внутри столько всего? По-моему, я тогда полгорода переполошил – всех, кто присутствовал на нашей скромной свадьбе. Наверняка её папаша и священник всё поняли уже тогда.

Док помогал нам с самого начала. Он придерживался дурацкой идеи, что наши кости разламываются и протыкают кожу изнутри, пока тело не станет похоже на подушечку для иголок, и именно поэтому поначалу так сложно двигаться… Мышцы каким-то образом превращаются в ватную массу, которая нас наполняет, а вены формируют швы, потому что мы уж точно не пытались их вырывать, но они оказывались не там, где положено. Хотя, пожалуй, настолько уж это было страшное проклятие, что и его бредни сходили за разумные предположения.

О чём это я? Снова мысль потерял… В общем, я только раз и взглянул на того урода, накануне свадьбы. Конечно, тогда я не придал этому значения. Решил, может, это пугало такое страшное, или какой-то дьявольский юнец нашёл иссохшее тело несчастного путника и пристроил в поле за моим участком. Меня аж передёрнуло от этой мысли, но я убедил себя, что мне просто померещилось на жаре, будто эта штука шевельнулась. Я сообщил об этом шерифу, уверенный, что это дело рук какого-то молодого негодяя, и глотнул перед сном виски для успокоения нервов. Это одно из немногих воспоминаний, которое никак не хочет меня покидать… Хлопок, перепачканный коричнево-зелёными выделениями и засохшей кровью, выглядывал из его плохо зашитых глазниц. Кожу покрывали морщины и трещины, она шелушилась, точно гнилая кожура. Кое-где в ней зияли протёртые дыры, из которых торчали острые шипы, словно булавки в подушечке для иголок. Тонкая щель рта оставалась частично зашита, а в местах, где шов был надорван, а может, и надрезан, тоже виднелась набитая внутрь вата. Может, именно так Док понял, что надо делать, может, он тоже видел старика Джо и собрал кусочки паззла воедино? Эта картина преследует меня до сих пор: как бродяга подёргивался всем телом и ковылял, словно тряпичная кукла, как его ноги сгибались и перекручивались на ходу… Хромой, какой-то сдувшийся и перекошенный, с провалившимся лицом, со сморщенными пальцами, усохший, словно чернослив… Думаю, когда-то он промочил свою ватную набивку.

Может, так всё и произошло – он окунулся в ручей, из которого мы все набирали питьевую воду? А уж как от него воняло на жаре, боже мой! От такого запаха и стервятник рухнет в обморок. Хотя, думаю, сейчас я выгляжу не лучше. Да чего там, все мы сейчас ничем не лучше него, разве что стараемся сохранять тела в сухости и чистоте. Нас сложно назвать красавцами, но, по крайней мере, мы не вонючки какие-нибудь. Насколько я могу судить.

[Две минуты ничего не происходит, молчание прерывается только скрипом половиц, потрескиванием старой плёнки и далёким мычанием коров]

В общем, думаю, от болезни я был тогда словно пьяный. Не помню, например, как меня вырвало на священника. Вообще не помню почти ничего из того, что произошло потом. Я, конечно, удивился, очнувшись в кабинете Дока, но решил, что, может, упал в обморок и ударился головой. Не каждый день случается жениться на самой непорочной и славной женщине в мире. Но мне ужасно долго не удавалось пошевелиться. Я не мог говорить, не мог видеть. Никто не мог понять, что происходит, но в городе многие как раз в то время начали болеть. Я слышал, как их притаскивали, пока я лежал в постели. Люди начали подозревать, что тот бродяга как-то в этом замешан, но он куда-то исчез. Думаю, вот так уйти – это всё равно, что признаться в своей вине. Ни к чему убегать, если у тебя совесть чиста. Конечно, потом многие собрали вещи и тоже сбежали, но они делали это из-за страха заболеть, а не потому, что чувствовали за собой вину, это были проверенные люди, надёжные соседи и друзья, мы знали их всю жизнь. Хочется верить, что они предупредили других о болезни, а не разнесли заразу по округе. Но Док не терял самообладания. Думаю, он тоже заболел, но ему удалось совладать с проклятием и придумать, как нам помочь. Он снял швы с наших глаз и ртов и вытащил все булавки, так что мы снова смогли видеть и двигаться. Моя девочка этого не пережила… Может, если бы она оставалась рядом со мной, всё было бы не так плохо. Жалкое существование, скажете вы, но я бы не отказался провести рядом с ней вечность. Но она не выжила. Она и ещё куча других. Проклятие не выбирает. Многие женщины, дети и старики выкарабкались, а вот некоторые самые крепкие парни – нет. Тяжёлый процесс, хотя не то, чтобы я хорошо его запомнил. Но я видел, как страдали другие. Видел, как из их плоти выползали вены и зашивали рты и глаза, как их кожу пробивали осколки костей и меняли форму, становясь похожими на сотни булавок. Ужасно. Мы довольно неплохо представляем, как заразились, но до сих пор не знаем, как проклятие работает и как его остановить. Думаю, если понимаешь, что тебя ждёт, милосерднее покончить с собой, иного выхода нет.

[Снова около полутора минут тишина прерывается только скрипом стула, потом рассказчик продолжает]

Наверное, наш разум так устроен, что мы видим только то, что в состоянии вынести. Или же эта чума действует таким образом, и это объясняет, почему никто не пугается, когда забредает к нам. Если бы я сам увидел того бродягу, по-настоящему увидел, это напугало бы меня до смерти. И не важно, двигался бы он при этом или нет. Думаю, тогда я уже начал заболевать и потому увидел чуть больше остальных, но мой разум всё ещё не мог понять, на что же именно я смотрю. Это как мираж, или, знаете, как бывает, когда не рассчитаешь с выпивкой. Воздух вокруг словно превращается в жидкость. Иногда она почти прозрачная, но постоянно идёт рябью. Так и тот странник – иногда он выглядел совсем как нормальный человек, ну, по крайней мере, как обычный бродяга.

Похоже, это так и работает, насколько мы поняли. Чем дальше от проклятия, тем правда очевиднее. О, кажется, я чувствую, как память немного проясняется. Уверен, это не полуденная жара тогда играла со мной шутки. Этот проклятый ублюдок смотрел прямо на меня. Самое страшное пугало испугалось бы и попятилось под тем взглядом. Если это вообще можно назвать взглядом, ведь глаз-то у него не было. Не было у него и стыда, ведь он стоял почти совсем голый, если не считать каких-то лохмотьев на бёдрах. Вообще, выглядел он так, словно подрался с дикобразом ‑ весь в каких-то перьях и дырках.

Не то, чтобы это имело какое-то значение, но никто толком не мог понять, как мы сохраняем способность двигаться – хлопок, как известно, неважная замена человеческим мышцам. Никто толком не разбирался во всех этих божественных и колдовских делах, но… у нас было ужасно много времени, чтобы поразмыслить над этим. Люди, которые к нам приходят, знают много такого, о чём мы и понятия не имели во времена моей молодости, но это проклятие заставляет их усомниться во всём, что они знали. Может, они сейчас закрывают глаза на чудеса вокруг и отвергают Божий промысел? Игнорируют необъяснимые беды и горести, и тем отрицают и Дьявола тоже? Может, кое-что всё же не объяснить никакой современной наукой? Уф, опять я почти потерял мысль. Я собирался сказать, что они заставили меня задуматься о том, как мы можем стоять, двигаться и поднимать вещи. Конечно, это только напоминает обычные движения. В наших телах не осталось костей, но если сосредоточиться на задаче, то конечность становится достаточно твёрдой, чтобы ей можно было пользоваться. Правда, ходить и бегать трудно… У этого состояния есть свои плюсы и минусы. Нам не нужно есть, не нужно дышать или спать, мы не болеем и не можем сломать руку, но мы бесплодны. И спиртное не оказывает никакого эффекта. Оно просто позволяет нам приятнее пахнуть, когда приходят гости.

А чтобы кожа оставалась эластичной, приходится натирать её специальными маслами. Вот только из-за них мы ужасно боимся огня. В общем, мы стараемся выглядеть презентабельно, но больше для самих себя, а не для того, чтобы люди к нам приезжали почаще. Мы даже сделали себе искусственные зубы и пришили пуговицы к тем местам, где полагается находиться глазам, а Док набил нас ватой как следует, чтобы мы не выглядели такими же жалкими и шатающимися, как тот бродяга. Никто из нас не хочет походить на выползшее из могилы убожество или жертву таксидермиста, у нас сохранились гордость и какое-никакое тщеславие. Наши женщины стараются наряжаться в красивую одежду – вы и не заметите ничего, пока не заглянете под юбку и не увидите ноги, которые шевелятся, как мокрые чулки на бельевой верёвке.

Ужасно много времени прошло с тех пор, как наша уютная община превратилась в город-призрак. Мы не знаем, что случилось с тех пор с остальными миром… Не считая отрывочных рассказов наших гостей. Большинство жителей сошли с ума и полностью потеряли себя, но, думаю, после сотни с лишним лет такой жизни в этом нет ничего удивительного. Остальные живут, как обычно, насколько это возможно. Конечно, мало приятного в том, чтобы влачить существование в качестве поделки таксидермиста или куклы вуду, но что нам ещё остаётся? Мы всё так же боимся смерти, хотя и умеем теперь избегать её немного лучше. С возрастом мы не меняемся, и телесные повреждения нам не страшны. Хоть мы и не можем лечиться, Док, благослови его Господь, постоянно накладывает нам новые швы. По крайней мере, мы сейчас в лучшей форме, чем тот, кто нас в это превратил. Но я задаюсь вопросом: как давно он уже существует? Откуда он взялся, что породило этот ужасный недуг? Как долго тот бродяга ходил и распространял его, пока не наткнулся на нас? Не помутился ли у него рассудок? Может, о нём уже слагают легенды? У нас так точно. Появились даже песенки про него, которые я люблю напевать время от времени. Несколько раз их слышали несколько здоровых людей, которые останавливались у нас проездом, но, конечно, не поняли, о чём они.

Я снова сбился с мысли, не помню ни черта из того, что только что говорил, но зато вспомнил эту старую песенку. Если бы не эта маленькая записка возле забавной серебряной шкатулки, я бы и вовсе забыл, почему сижу один в этой маленькой комнатке и что, чёрт возьми, я тут делаю. Записки освежают память… Я часто пишу записки, но это плохо помогает, если про них забыть. Если бы не «батарейки» в этой штуке, я бы всё время пользовался ей, чтобы записывать важные вещи. Я тогда не забывал бы, о чём думал. Если я ещё не говорил… Я всё равно это скажу, потому что не уверен, говорил ли до этого. Сколько таких маленьких общин «амишей», как наша, существует на свете? Сколько людей прошло через наш городок и покинуло его, уже заражёнными, но ещё не ощущая первые симптомы? Прошло уже около пяти лет с тех пор, как здесь в последний раз побывали люди. Неужели весь мир превратился в Ад, или кто-то всё же сжёг этого негодяя и очистил Божью Землю от него и его проклятого колдовства? Не стоит ли нам всем сложить себе костёр в надежде спасти будущее, или уже слишком поздно? Должен ли я взять на себя эту ношу, зная, как они станут протестовать и откладывать это, пока я сам всё не забуду? Или это уже бесполезно?

Так сложно удержать тех, кто окончательно утратил рассудок, чтобы они не разбредались… Сколько времени понадобится, чтобы мы все стали такими? Я уже забываю, что только что говорил, а время неумолимо. Может, я в какой-то момент не смогу понять, сколько нас осталось? Вчера ещё, кажется, было лето, а сегодня уже выпал снег, и все мы сидели, прижавшись друг к другу, чтобы сохранить наши тела в сухости, чтобы не позволить вате вымокнуть, чтобы кожа не стала хрупкой от холодного сухого воздуха. После того, что случилось с Бонни и Джорджем, все боятся разводить огонь. Сколько уже раз я предлагал им последовать библейскому завету – «пепел к пеплу»? Один раз, дюжину? Я уже не помню.

Может быть, если завтра снова пойдёт снег, я перейду к действиям. Я спрячу эту безделушку в крепкий старый сейф и подожгу наш сарай. И, может, по божьему благословению, эта модная штуковина попадёт в ответственные руки. Чтобы никому больше не пришлось страдать, как нам. Бессмертие – совсем не благо, как о нём принято говорить. По крайней мере, такое бессмертие.

[Раздаётся шумное шарканье и несколько нажатий на кнопки, а затем запись резко обрывается. Оставшаяся часть стороны А (около восьми минут) пуста. Сторона Б частично размагничена, и запись на ней почти невозможно разобрать, хотя иногда слышны звуки банджо и пение, а также постоянный шум, который может быть либо сквозняком, либо журчанием воды или потрескиванием огня, которое улавливал микрофон]