Потерянным паззлом средь грязи и пыли
Укроюсь и спрячусь в дальнем углу. 
Когда начинания яви и были
Отныне уже не нужны никому. 

Усохшим кусочком забытой колбаски
На грязном, забитом посудой столе. 
Уйду навсегда, не желая огласки, 
В вонючем и грязном помойном ведре.

Учиться летать, так боясь приземлиться, 
На белый ковёр ледяного панно. 
Ускоренным темпом напиться, проститься, 
С уставшей улыбкой вышел в окно.

Ты тоже устал проводить свою жизнь в застенках?
Перемены, которых ждал, стали теперь переменками,
Которые ждут ныне тебя между сменами,
Пока ты бредёшь по улице, пока дома не видны стены.
Менять сейчас можешь разве что пустых тёлок.
Сам это выбрал, так чего же такой невесёлый?
Уже не заполнить души твоей полости
Одиночества и полузабытых горестей.
Покупаешь кого-то неискренними комплиментами,
А помнишь, как в старшей школе лапал подругу Ленку ты?
Держал её за коленки. Жар от слов и прикосновений.
Забыл? Ищешь дофамин и эмоциональные качели.
А теперь вместо секса ебля,
Вместо тёплого слова – отмазки.
Во снах так давно снятся петли,
Похмелье утром ебёт без смазки.
Ты думал, что попал в сказку?
У жизни кончились в принтере краски.
Помнишь голубое небо, ставшее пепельно-серым?
Почему теперь есть лишь тоска да бывшая твоя, стерва?
Хочется улететь, поймать ветер, проснуться стерхом.
Вот так ты прожил свою жизнь, чтобы в страхе ждать своей смерти?

Нашёл способ отключиться на вечер,
Иду в магазин и беру себе пива.
Глаза в лёгком расфокусе, уже чуточку легче.
Нельзя запретить кому-то жить красиво.

Ты не хотел бы видеть меня алкоголиком.
Ты попросил бы меня остановиться.
Но перед глазами картина – мы голые.
А потому, сними с себя свой белый китель.

Когда я под синькой, память меньше ебёт душу.
Вроде чёто и помню, но всё размыто донельзя.
Твой голос в голове читает нотации. Я не слушаю.
Беру в руки нож, говорю тебе тихо: "Убейся"

Посмотри на себя, а потом на меня – мы химеры.
Так вот что такое взаимопроникновение.
Я делаю глоток, снова успокаиваю нервы.
Твой голос в голове затихает. Взгляд скользит по помещению.

Я один в комнате. Ты далеко, не вернёшься.
Не наебнёшь мою жизнь ещё разок по приколу.
В голове опять твой голос: “Высокая личностная тревожность”
Иду в ванную и принимаю душ. Стою голый.

Чувствую чьи-то руки. Да блять, разве чьи-то? Твои.
Выключаю воду, вытираю кровь с тела.
Но руки лапают, душат, рвут меня вновь на куски.
Возвращаюсь в комнату, смотрю в окно, вижу – стемнело.

А значит, снова борьба с собой, снова вечер испорчен.
Во сне снова бежать буду прочь. От тебя, от себя – не в курсе.
Сегодня не помог алкоголь. Посмотрим, что будет ночью.
Делаю последний глоток. Закрываю глаза. Избегаю конвульсий.

Я знаю, однажды мне будет похуй. Тебе уж так точно станет.
Стакан наполовину пуст, я страхом наполовину заполнен.
Так проходят дни, вечера и ночи с полузакрытыми глазами.
Алкоголь – не выход. Но не тебе судить, как справляться с болью. 

Свою кровь вливаешь мне в рот.
Тянет блевать, но глотаю.
Кто из нас больший урод
Ещё под вопросом, и ответ есть едва ли.

Мерзкий металлический привкус
На годы въелся в моё подсознание.
Ты можешь сделать мне куннилингус
В качестве акта своего раскаяния.

Посмотри, меня давно уже нет.
Семь лет подряд отмечаю похороны.
Где-то в голове травма оставила след.
Я многое забываю. Но уже не похуй ли?

Гибрид уродливый двух разных тел
Цветëт и пахнет словно раффлезия.
Я схожу с ума под гнётом дома стен.
Речь постепенно теряет когезию.

Мне давно не страшно и давно не больно.
Живëм дальше. Километров за тысячу.
Иногда тревога хватает и держит за горло.
Привкус крови в памяти высечен.

Люблю заебаться и лечь спать до утра,
Чтобы меньше думать о самоубийстве.
Пепел к пеплу, к праху, как известно, прах,
А ко мне – ебанутые мрачные мысли.

Любила когда-то, целовала взасос
Прошлого и будущего губы агонии,
Что теперь годами насилует мозг,
Посылая то кошмары, то возвращаясь бессонницей.

Однажды избавлюсь и вырежу всё,
Что досталось от тебя по наследству.
И жизнь станет светлым и радостным сном.
Только дай мне время выпить таблетки. 

Романтика осени немыслима без звездопадов. Небо становится глубже, темнее и звёзды раскатываются по нему каплями ртути - только успевай загадывать желания! Рациональные умы поспешат уточнить: звёзды не падают в буквальном смысле, это астрономическое явление известно как метеорные потоки… Однако подобные вещи относятся к сфере грёз, а значит, обсуждать их лучше с поэтами. И начать следует с творца мировой величины - Михая Эминеску (1850-1889).

До недавнего времени поэма Эминеску «Лучафэр» значилась в Книге рекордов Гиннесса как самое длинное стихотворение о любви. Она переведена на множество языков и только на русском доступна в пяти вариантах, поэтому мы не будем делать подробный пересказ. Нас интересует только её тема - взаимная любовь царевны и звезды, известной как Венера (утренняя/вечерняя звезда). По-румынски она зовётся Лучафэр, т. е. Люцифер. Никакой дьявольской подоплёки здесь нет: Luciferus переводится с латыни как светоносный. В позднеримскую эпоху это было рядовое мужское имя, а женское производное от него - общеизвестное Люция/Лючия. Непосредственно с сатаной имя Люцифер стало ассоциироваться в ходе переводческих перипетий, с лёгкой руки переписчиков Библии короля Якова (начало XVII в.) и маркетологов начала XX в. Но в румынском языке с его богатым латинским субстратом слово luciferus сохранило свою незапятнанную чистоту, превратившись в luceafăr.

Примечательно, что это слово мужского рода и сама звезда в поэме Эминеску предстаёт как мужское начало. Будучи бесплотным, Лучафэр приходит ласкать девушку в её сны. Томясь от любви к нему, царевна каждый вечер высматривает его на небосклоне и умоляет сойти к ней. И он нисходит дважды в облике прекрасного юноши, повелителя стихий огня и воды. Однако девушка отказывается стать его полноправной супругой: её пугает безжизненный вид Лучафэра, ведь, несмотря на облик молодого мужчины, он не человек. Но проходят дни и она опять взывает к нему в тоске...

"- Венца из звёзд, краса моя. Тебя я удостою. И ты взойдёшь на небеса. Невиданной звездою. - Ты так прекрасен, как во сне. Лишь демон может сниться. Но встать на путь, открытый мне. Я не могу решиться."

Поэма «Лучафэрул» родилась из ранней поэмы «Дева в золотом саду», к сожалению, не переведённой на русский язык. Сюжет схож во многом, но здесь в царевну влюбляется не Лучафэр а огненный змей. Буквально воспламенившись от чувств, он превращается в звезду, которая падает прямиком в окно дворца - и оборачивается юношей.

"Любовью к смертной воспылав. Дитя святого моря. Сын солнца, снега и ветров. Вдруг засверкал звездою. Пал с неба да скользнул в окно. И юношей стал светлым..."

В основу обеих поэм легли народные румынские представления, которые значительно отличаются от русских. Знакомая нам с детства фраза загадай желание на падающую звёздочку, чтобы оно сбылось в Румынии звучит несколько иначе: если страстно желаешь чего-то и в этот момент падает звезда, значит, желание сбудется.

Итак, падающие звёзды связаны со страстным желанием. Персонификацией жажды и страсти в румынском фольклоре выступает огненный змей или збурэтор (летун), поэтому падающая звезда осмыслялась как полёт этих нечистых духов. Здесь стоит вспомнить русского Змей Горыныча - румынский змей ему как брат родной (миф об огненном змее-летуне известен на всём балкано-славянском пространстве). Как мы помним, в сказках такой персонаж требует себе в жертву девушек, постепенно подбираясь к царским дочерям. Речь идёт об утолении именно сексуального голода, что отражает древнейшие представления: страсть божества к человеку оборачивается для последнего смертью. Сорвавшись с неба звездой, змей проникает в дома через дымоходы и мучает молодых женщин во сне, вступая с ними в любовную связь. Именно поэтому девушкам нежелательно смотреть на падающие звёзды: по поверьям, змей может заприметить себе очередную жертву, влюбиться - и буквально залюбить до смерти. Это не фигура речи: в румынской народной медицине известна такая хворь, как липитура. Она начинается после ночных визитов змея: больную бьёт озноб и преследуют кошмарные видения, она мается, сохнет и лишается разума, а на её коже выступают синяки. Этот сюжет прекрасно раскрыт в поэме «Збурэтор» (1843 г.) другого крупного поэта, Иона Элиаде-Рэдулеску.

"Но что за свет промчался, как молния, мгновенный? Потухли искры в небе, и сделалось темней… Опять звезда упала? Иль умер царь надменный? Или - не дай-то Боже! - летит проклятый Змей? - Да, это Змей, сестрица! Повадился, проклятый! Через трубу к Флорике задумал он попасть!"

Разумеется, в румынской народной медицине имеется внушительный корпус заговоров от змея, от збурэтора - с целью снять или наоборот наслать такое любовное наваждение. Падающие звёзды вообще имеют прямое отношение к демонической сфере, о чём говорит следующее поверье о стригоях: если на могилу падают звёзды, то это явный признак того, что в ней лежит ходячий мертвец. Откуда такая связь между небесными светилами и нечистью? Великолепное объяснение этому даёт следующий румынский миф: когда треть восставших ангелов пала на землю, некоторые из них застряли в небосводе и остались висеть вверх ногами. Порой они срываются вниз, на землю и летят осыпаясь искрами, согласно их огненной природе. Этот миф явно основан на строках из Откровения Иоанна Богослова о Драконе (сатане), который увлёк с неба третью часть звёзд и поверг их на землю (Откр.12:4). Но народная мудрость непререкаема: смотреть на падающие звёзды просто-напросто опасно, ведь таким образом можно навлечь демонов на свою голову.

Кроме того, звёзды падают к смерти (чаще всего знакомого или родственника). Как и у других народов Восточной Европы, у румын было широко распространено убеждение о том, что каждый человек ходит под своей звездой, которая возникает одновременно с его рождением. Величина и яркость светила пророчат судьбу: самые яркие звёзды - у царей и императоров (не говоря уж о Вифлеемской звезде, чья символика занимает ключевое место в рождественском фольклоре). Поскольку жизненные события дублируются во снах, то сновидения со звёздами относятся к категории вещих и раскрывают судьбу сновидца. Приведём такой пример из народного сонника: если человеку снится звезда, отражающаяся в воде, то ему суждено утонуть. Под конец человеческой жизни звезда постепенно меркнет - пока не пробьёт смертный час и она не падёт с неба… Это один из самых архаичных и мощных образов в румынской культуре. Мы встречаем его в древней балладе «Миорица», герой которой, пастушок, перед гибелью велит передать своей матери, что он женился на невесте мира и на его свадьбу с неба пала звезда. Иносказательное выражение о чьей-то смерти "его звезда пала" живёт в румынском языке на протяжении столетий.

В довоенной Румынии миоритический миф был одним из столпов государственной идеологии. Жертвенность и готовность положить душу свою за други своя проповедовались как основные ценности. А талантливейший поэт Раду Джир в 1941 г. написал такие строки:

"Средь бездны звёзд милее всех мне та. Что гибнет, покидая небеса. Одета золотом, она во мрак падёт. И смерть её зарницей полыхнёт."

Итак, падающая звезда означает конец человеческой жизни. Соответственно, обильный звездопад предрекает массовую гибель, например, от голода или на войне. На грядущие катаклизмы: эпидемии, мор, войны (война осмыслялась народом как стихийное бедствие) - намекают и звёзды с хвостом, т. е. кометы.

Мы живём в особую эпоху: в полной свободе от запретов, поверий и предписаний. И поэтому, любуясь на осенний звездопад, мы можем трактовать его как угодно: пусть это отлетевшие души или огненные змеи, что рыщут в поисках жертвы, или павшие ангелы, рассыпающие искры и проклятия… Можно удовлетвориться сухой формулировкой «шлейф пылевых частиц от кометы» и безбоязненно наблюдать их в телескоп. А можно просто вспомнить своё самое заветное желание - в полной уверенности, что оно сбудется.

Однажды моя любимая девочка сходила на развал около метро Сокольники, и купила мне подарок - CD группы "Тайм Аут". И именно тот альбом, который я так любил... Девяносто ... хуй знает какой - не помню. Там была "Осень" и там была "Я люблю кататься!". Девочка очень хотела мне сделать приятно. И, сука, сделала. Очень меня любила. А я - её. Год был примерно девяносто девятый. Она была восхитительно конопата, а я - долбоебически придурковат. 
Она только начинала жить (двадцать лет - это начало!), а я уже восемь лет, как вернулся из армейки и искренне считал всех окружающих долбаёбами. 
Я и сейчас так считаю, но это уже тема отдельного поста.

На самом деле это был охуетительный подарок. Вот прям пиздец как в тему. Девочка договорилась с продавцом, и он ей притащил под заказ этот альбом. Девочка была конопата, длиннонога и восхитительно красива в своей одуванчистости.

Я был придурковат и долбоебичен. 
Пиздец, как я скучаю по тем временам...

А ещё я был кожанист и татуирован. И мотак у меня был... Не помню... Интрудёр кажись. 750. Но это не важно. Так вот, мы были влюблены друг в друга пиздец как. До одури. До опьянения. До судорог.
Тогда сотовых ещё не было, мы говорили по городским. Вот прям до "ты клади трубку!  - нет, ты!". 
А ещё у меня в машине была рация. СиБишка. И были у таких, как я, диспетчеры в квартирах. Некоторые диспетчеры помогали нам звонками. То есть - диктуешь номер, говоришь что сказать, слушаешь ответ. Сотовые уже появились, но были очень дороги.

А я, с дуру, себе на мотак сибишку прикрутил. Но чуть раньше и на Урал.
И тангенту на руль вывел. Ездил, блядь, и разговаривал.

А девочка меня ждала и думала, что я самый охуительный и крутой. Я и сам так думал. А потом настал 2001. И выяснилось, что джип разбит, офис заблёван, а кредит надо отдавать. что девочка уже не любит и надо как-то жить дальше. ХЗ... - подумал я, а в слух стал ругаццо матом и требовать соблюдения условий Женевской конвенции.

Лан, чёт увлёкся. Я же Тайм Аут хотел запостить!

Из разбитого стекла
Выбирал осколки зла
Из озёрной тёмной глади
Демон чёрного добра

Не разгаданная грусть
Я прикоснусь к твоим векам и очнусь,
Но я боюсь, что с тобою поделюсь
И вновь вернусь прозревшим.

Не замеченный никем
Он собрал из звёзд гарем
В ржавые стальные цепи
Заковал их. Дальше — в плен.

Не разгаданная грусть
Я прикоснусь к твоим векам и очнусь
Но я боюсь что с тобою поделюсь
И вновь вернусь прозревшим.

Мечет искры страшный взор
И пожарищем костёр
Вырывается из пасти
На измученный простор
=================================

Но не это я сейчас хотел. Может вот это:



Дважды в будёную летнюю гору 
Я из лесу вышел, был мощный такой. 
Гляжу: поднимается Зопух дебильный, 
Собака, ведущая стадо котов. 
И в мощном почтении и остервенении 
Собаку ведёт под уздцы вахлачок, 
И бабки башляет и громко хохочет, 
На шею повесил свиной пятачок. 
В лесу раздавался кларнет тракториста: 
«А, что, у собаки большая свинья?», 
«Свинья-то большая, да два коммуниста: Дебильный петух и большая змея».
Я люблю кататься! Я хочу кататься!
====================================

Не, и не это. Вот это: 

Опять приходит осень, 
Когда никто не просит, 
Под ноги листья бросит, 
Дождём холодным косит. 
Да, унылая пора. 
Я не хотел бы с ней один 
Остаться до утра. 
Серебряным туманом 
Меня опять обманет, 
Дождём к земле придавит 
И следа не оставит.
Да, унылая пора. 
Я не хотел бы с ней один 
Остаться до утра.  
Я не хотел бы с ней один… 
Лениво дождь струится, 
Пустеют тротуары, 
Луч одинокой фары 
Его проткнёт как спица. 
Да, унылая пора. 
Я не хотел бы с ней один 
Остаться до утра. 
==============================

Я пиздец как скучаю. По тем временам. По тем людям. 
При этом прекрасно понимаю, что времена прошли, а люди - большинство на кладбище уже. 
Всё равно обидно. Я не боюсь сдохнуть. Боюсь, что это произойдёт тихо и не заметно...

Во времена моего журналистского студенчества мы с ребятами часто писали стишки-пирожки, тренируя свой слог и фантазию. Позже от них откололся новый вид: стишки-порошки. Углубляться не буду, просто представлю вашему вниманию несколько интересных вариантов. 

Какое счастье вырваться из плена,
Из серых стен, из душной тесноты,
Стряхнув остатки суетного тлена,
Сбежать туда, где только я и ты.

Забыть про всё: про боли и обиды,
Про чей-то недочитанный роман,
Про спетую об ком-то панихиду,
Про то, что жизнь – бессовестный обман.

Отбросить всё: мораль и страхи,
Одежду, первородный райский стыд,
И, как неопытные птахи,
Чуть оробеть у края, у черты.

Расправить мысли, крылья, руки,
Почуяв вольный ветер за спиной.
И утомлённые в разлуке,
Сорваться в омут страсти с головой.

И опьянеть любовью на природе,
Бродя нагими с ночи до зари,
Предавшись необузданной свободе...
...
Вот только б не заели комары.