Эрик Дэвис «Божественный алмаз: между свеклой и господом»

Около десяти лет назад мне довелось пережить настоящий мистический опыт. Я никогда не писал, практически никому не рассказывал, но впоследствии много думал об этом случае, и, мне кажется, я достойно справился с этой необъяснимой и пугающей ситуацией. Обстоятельства происшествия курьезны, если не сказать, что абсурдны: это случилось во время моего месячного пребывания в Центре изучения Дзен в северной Калифорнии, когда я возился с ведром собранной свеклы в саду. Я приехал в этот центр, чтобы отдохнуть, поправить здоровье и наметить для себя новые планы после завершения работы над окончательным вариантом книги Techgnosis (в русском варианте перевода «Техногнозис»). В то прохладное солнечное утро я перемывал корнеплоды свежевыкопанной свеклы в большом корыте на краю поля. Сразу скажу: я не пил и не употреблял наркотиков на протяжении нескольких недель.

Произошедшее дальше настолько сложно объяснить, что мне кажется необходимым прежде сделать небольшое пояснение. В эзотерической психологии есть принципиальное разделение содержания сознания – эмоций, мыслей, чувств и предрассудков, - и субъекта, или, иначе, носителя этого контента. Поверхностное сходство с картезианским дуализмом налицо, однако речь в данном случае идет о том, что медитация помогает субъекту освободиться от мыслей и чувств, которые не являются сутью субъекта, но в существенной мере предопределяют его поведение и отношения с окружающим миром.

Итак, я мыл корнеплоды, думал о работе, чувствовал приятную прохладу воды, когда внезапно мое «я» подобно космическому челноку вырвалось в прежде неизведанные, немыслимые сферы осознанности. Я вошел в бесконечный цикл рекурсии – я дистанцировался в наблюдении за наблюдателем наблюдающего наблюдения… подобно паучку на паутинке, подобно расходящимся кругам на воде уровни субъективной идентификации становились все более слабыми, разреженными и в итоге сошли на нет.

С чем это можно было сравнить? Аналогия пришла несколькими минутами позже, когда ко мне вернулась способность рефлексировать: это было сродни перевернутому биноклю, который не приближает предметы, а увеличивает дистанцию. Мое внутреннее око, мое эго взирало на мир с высоты Олимпа.

Пережитый опыт невозможно описать, не обращаясь к мистической риторике, которая мне откровенно претит, тогда как само событие имеет для меня безусловную ценность. Скажем так – в этом состоянии не было ничего приземленного, присущего человеческой природе. Я был чистой сущностью, но не отношением. Я был алмазом, кристальной ясностью, мета-разумом – одновременно коллективным и индивидуальным.

В этом состоянии не было места горю и радости – я был неэмоционален и бесстрастен; я даже рискну называть это состояние «ангельским», поскольку именно такими видятся мне хладнокровные молчаливые ангелы в фильме Вима Вендерса «Крылья желания» (в российском прокате «Небо над Берлином»). Также не исключаю, что именно такие опыты имеют в виду телемиты, говоря о магических ритуалах познания и обращения к священному ангелу-хранителю.

Достигнув сияющего пика кристаллизации осознанности, я смог обратиться к себе земному, все еще перемывающему корнеплоды на краю поля в прохладный солнечный полдень. Моя универсальная сущность парила над тем, кем я привык быть, смотрела на руки, которые более не были «моими», но по-прежнему держали свеклу.

И в этот момент я понял с непоколебимой ясностью две важные вещи: что все случайное в мире подчиняется абсолютному закону, и что все мои страдания предопределены попытками сопротивляться или влиять на этот закон.

Слово «закон» стало частью моего осознания внезапно, и в этом есть определенная доля курьезы. Я никогда не испытываю пиетета перед ним, испытывая определенный внутренние противоречия и предубеждения культурного и социального характера. Однако именно так я увидел природу вещей – это был Закон.

Позже, пытаясь примириться с этим неудобным словом, я вспомнил также, что одно из значений слова «дхарма» - это именно Закон; оно имеет некоторые нюансы, отличные от кармического закона, и соотносится с моральными постулатами о том, что можно и должно. И в тот сияющий момент осознание закона и природы вещей не вызвало у меня ни малейшего противоречия и боли, в отличие от обычного моего состояния, когда двойная мораль, необходимость делать выбор и противоречие между долженствованием и желанием были неизменными препятствиями на моем жизненном пути.

В финале этого мистического опыта я оторвал свой внутренний взор от ладоней, моющих свеклу, и обратился к лесополосе из сосен и эвкалиптов на границе поля. В том, как ветер шелестел листвой и колыхал ветви, мне привиделась целая вселенная. Все двигалось вокруг меня, пока я пребывал в оцепенении, и, кажется, даже время изменило свой ход.

Все мерцало, светилось и волновалось, как солнечный свет на озерной ряби, как утренний туман, как Лас-Вегас в ночи невадской пустыни. Ветер, листья, блики света, запах эвкалипта сплетались в мощный и стремительный ансамбль, который без особого преувеличения я бы сравнил с симфонией, и так же, как музыка, мир был бесплотен, прозрачен, лишен субстанции и силы притяжения. Это было незабываемо, чудесно, сладостно и правильно.

Все это продолжалось около тридцати секунд, и затем магический бумеранг вернулся: земная тяжесть придавила меня, я поскорее закончил свои дела и поспешил вернуться в центр, где и остался – отчасти подавленный, но еще болеизумленный и пораженный произошедшим.

С тех пор ничего подобного со мной не происходило, хотя порой я и чувствовал трепетание ангельских крыльев над моим плечом. Я мог бы попытаться рассказать больше об этом случае, о том, как он изменил меня, но это все пустое. Скажем так: даже если то, что произошло, было всего лишь нервным спазмом, я видел другое свое «я», и, возможно, смерть будет лишь безвозвратным падением в ту сияющую высоту, к которой мне довелось прикоснуться.